Сталинская школа фальсификаций (Л. Д. Троцкий)

Вторая речь

Троцкий. – Я с удовлетворением принимаю к сведению заявление т. Орджоникидзе, что по его мнению, как и по моему, бюрократизм за последний год вырос. Вопрос не просто в числе чиновников, вопрос в режиме, в курсе, в подходе управляющих к управляемым. На секретном узком активе в районе, где фракционный доклад против оппозиции делал секретарь райкома Яковлев, выступила одна работница и сказала примерно так: все это правильно, с оппозицией надо расправиться, но вот беда в чем: когда человек, одетый почище приходит в райком партии, его сразу направят, куда надо; а когда приходит работница, посерее, погрязнее, она долго стоит в передней. Это говорила работница, член райкома. Такие голоса раздаются все чаще. Они означают не только то, что увеличилось число бюрократов, но и то, что правящие круги все более и более врастают в верхние слои советско-нэповского общества, что создаются два этажа, два образа жизни, два рода привычек, два рода отношений или, если полными словами сказать, создаются элементы бытового двоевластия, которое при дальнейшем развитии, может превратиться в двоевластие политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата. Огромный слой городского партийно-советского люда до 3-х часов живет, как чиновник, после 3-х часов живет, как обыватель, либеральничает против ЦК, а по средам, после 6 часов, осуждает оппозицию за маловерие. Это тип партийца, который весьма подобен тому царскому чиновнику, который исповедывал в частном порядке теорию Дарвина, а когда нужно – представлял свидетельство о святом причастии.

Тов. Орджоникидзе предлагает нам помогать ему в борьбе с бюрократизмом. Почему же снимаете оппозиционеров с работы? Я утверждаю, что подавляющее большинство оппозиционеров сняты не потому, что они свою работу исполняют плохо, или не в соответствии с директивами ЦК, а сняты они в наказание за свои убеждения, как оппозиционеры. Они сняты в наказание за так называемый «троцкизм».

Я хотел бы хоть один раз, хоть кратко сказать здесь по поводу троцкизма, т. е. той лжи, которая фигурирует под видом моей политической биографии, в особенности в устах и под пером присутствующего здесь, в качестве судьи, Ярославского и ему подобных. Я говорил не раз, и это известно всем старым членам партии, что я по многим важнейшим вопросам некогда боролся против Ленина и большевистской партии, но меньшевиком я не был. Если понимать меньшевизм, как политическую классовую линию, – а только так его и надо понимать, – то меньшевиком я не был никогда. Я порвал организационно и политически с будущим меньшевизмом с середины 1904 года, т. е. с того момента, когда он становился меньшевизмом, начиная складываться в политическое направление. Я порвал на вопросе об отношении к либеральной буржуазии, начиная со статей Веры Засулич, статей Аксельрода с его планом поддержки земских либералов, и т. д. Никогда я в вопросе о роли классов в революции не сходился с меньшевизмом. А это был основной вопрос. Ярославские обманывают партию и Интернационал не только о последнем десятилетии, но и о более давнем прошлом, когда я стоял вне обоих основных фракций тогдашней социал-демократии.

На большевистском съезде в мае 1905 г. принята резолюция по вопросу о вооруженном восстании и о временном правительстве. На съезде была внесена тов. Красиным большая поправка, в сущности, особая резолюция, по поводу которой Ленин на съезде отзывался с чрезвычайной похвалой. Эта резолюция написана целиком мной в Петербурге, издана Красиным, – на этот счет у меня есть доказательство, именно, записка Красина, написанная им мне на одном из заседаний. В важнейшей резолюции первого съезда большевистской партии по вопросу о вооруженном восстании и временном правительстве, центральная часть, – посмотрите протоколы – написана мной, и я горжусь этим. Может быть, у моих критиков есть что либо подобное в активе?

В 1905 году ряд прокламаций, которые издавались в Баку, в подпольной большевистской типографии, писались мной: к крестьянам по поводу 9 января, по поводу царского земельного законодательства, и пр. В 1906 году, в ноябре, руководимая Лениным «Новая Жизнь», солидаризировалась с моими статьями в «Начале» о характере нашей революции. А я излагал так называемую теорию перманентной революции.

Орджоникидзе. – Тем не менее Вы были в «Начале», а не в «Новой Жизни»?

Троцкий. – Но Вы как будто забываете, что большевистский ЦК, во главе с Лениным, единогласно принял тогда резолюцию об объединении большевиков с меньшевиками. Через несколько недель «Начало» слилось с «Новой Жизнью», а «Новая Жизнь» не раз писала горячие похвалы по адресу моих статей. Это был период объединительных тенденций. Вы умалчиваете, что в Совете 1905 г. я работал рука об руку с большевиками. Вы замалчиваете, что Ленин в 1906 г. издал в «Новой Волне» мою брошюру «Наша Тактика», в которой определялось наше отношение к крестьянству в революции. Вы замалчиваете, что на Лондонском съезде 1907 года, Ленин одобрительно отозвался о моем отношении к буржуазии и крестьянству. Я утверждаю, что никогда не расходился с большевизмом больше, чем Роза Люксембург и Карл Либкнехт – в тех вопросах, в которых и они расходились с большевизмом. Пускай кто-нибудь посмеет сказать, что они были меньшевиками.

Я не был тогда большевиком. Но я никогда не позволял себе таких чудовищных ошибок, как сохранение Англо-русского комитета или подчинение Китайской коммунистической партии Гоминдану.

Кривов. – А платформа в Вене?

Троцкий. – Вы говорите об августском блоке 1912 г.?

Кривов. – Да.

Троцкий. – Это был плод примиренчества. Я еще не покинул тогда надежды на возможность объединения большевиков с меньшевиками. Но не забывайте, что вы сами. Орджоникидзе, Ярославский, и другие, входили в 1917 году – не в 1912, а в 1917 г. – в общие организации с меньшевиками. Венская Конференция – одна из попыток примиренчества. Я вовсе не думал блокироваться с меньшевиками против большевиков. Я еще надеялся на примирение большевиков с меньшевиками, стремился объединить их. Как всегда, Ленин не пошел на такое искусственное объединение. В результате примиренческой политики, я оказался формально в блоке с меньшевиками. Но я качал с ними немедленно же, на второй же день бороться, и наступление войны встретило нас непримиримыми противниками. Между тем, Сталин бывал в то время довольно вульгарным примиренцем, притом в самые острые моменты. В 1911 году Сталин писал про борьбу Ленина и Мартова, что это «буря в стакане воды». Это писал член большевистской партии. В марте 1917 года, Сталин был за объединение с Церетели. В 1926 году Сталин – за блок с Перселем, Чан-Кай-Ши, Ван-Тин-Веем. Мои ошибки – ничто перед этими ошибками. Мою деятельность с 1914 года по 1917, т. е. во время войны, с легкой руки Куусинена, этого чистейшей воды социал-демократа, искажают нещадно, особенно те господа, которые тогда были патриотами или каутскианцами. Напомню, что я написал в начале войны брошюру «Война и Интернационал», о которой Зиновьев, который не был и не мог быть тогда благожелательно ко мне настроен, писал, что она во всем основном правильно ставит вопрос.

Шкловский. – Это было в 1914 году!

Троцкий. – Совершенно верно, это было в 1914 году. Эта брошюра стала орудием крайних левых в Германии, Австрии и Швейцарии. Я был революционным интернационалистом, хотя не был большевиком. Я работал во Франции с группой товарищей, социалистов и синдикалистов, которые вошли потом в Коминтерн, которые были в числе его учредителей. Я был выслан из Франции, как революционный интернационалист. Я был выслан из Испании, как революционный интернационалист. В Нью-Йорке я работал в «Новом Мире», вместе с Володарским и Бухариным. В феврале-марте 1917 г. я в «Новом Мире» писал статьи в том же духе, что и женевские статьи Ленина, в то время, как Сталин выступал в «Правде», как полуменьшевик и полуоборонец. В Канадском концентрационном лагере в Амгерсте, я организовал немецких матросов-либкнехтианцев, которые позже дрались на стороне спартаковцев.

Орджоникидзе. – У вас осталось четыре минуты, т. Троцкий.

Троцкий. – А я еще не подошел к ответу на поставленный вами основной вопрос о «закате» нашей революции.

Орджоникидзе. – Зачем же вы так задержались на биографии?

Троцкий. – Я думаю, что подсудимый имеет право говорить о своей биографии, и не председателю в таких случаях его ограничивать. И не я первый, поставил вопрос о моей биографии. Мне это и в голову не приходило. Достаточно и без того вопросов. Но ведь именно сталинская фракция все политические вопросы подменила вопросом о моей биографии. И я отвечаю неопровержимыми фактами на вымыслы. Я ходатайствую перед Президиумом, чтобы мне было дано 15 минут для ответа по вопросу о судьбе нашей революции.

Орджоникидзе. – Вы будете говорить оставшиеся четыре минуты, а потом мы поставим вопрос о продлении для вас времени.

Троцкий. – Орджоникидзе упрекал меня за аналогию с Великой французской революцией; не надо, мол, говорить о тюрьме, о гильотине, о перспективе заката, и пр. Это суеверие: от слова не станется. Станется от факта, от действия, от ложной политики. Должен, однако, сказать, что самый вопрос этот был поднят отнюдь не по моей инициативе. Я на слова Сольца ссылался. Они дали мне повод поставить вопрос о разных этапах революции, о волнах ее подъема и спуска, временного или окончательного.

Временного или окончательного – в этом весь вопрос, т. Орджоникидзе. Прежде, чем остановится на этом вопросе, я должен сказать, что по всем ячейкам идет в настоящее время подготовка дальнейших и дальнейших выводов, подготовка по той именно линии, которую, вы, т. Орджоникидзе, так легко и бюрократически отводите: т. е. по линии отсечений и репрессий. Я утверждаю – да, так легко и бюрократически, закрывая глаза на то, что делается в партии и над партией. На всех ячейках докладчики, специально дрессированные, ставят вопрос об оппозиции так, что поднимается рабочий, чаще всего по наряду, и говорит: «Чего же вы возитесь с ними, не пора ли их расстрелять?» Тогда докладчик со скромно-лицемерной миной возражает: «Товарищи, не нужно спешить». Это уже вошло в обиход партии. Вопрос ставится всегда за спиной оппозиционеров, с инсинуациями, с грязными намеками, с грубыми, бесчестными, чисто сталинскими искажениями оппозиционной платформы и революционной биографии оппозиционеров, с изображением их, как врагов революции, как врагов партии, – все это для того, чтобы вызвать у обманутых слушателей, у сырых молодых партийцев, которыми вы искусственно заполняете партийные ряды, бешеную «реакцию, и чтобы потом иметь возможность сказать: «смотрите, мы готовы бы терпеть, но массы требуют». Это определенная сталинская стратегия, вы сами являетесь в большей или меньшей мере организаторами этой кампании, а потом получаете волну ее на себя и говорите: «партия требует, ничего не могу сделать»…

Второй упрек, который делает мне т. Орджоникидзе – упрек политический, более общего характера. Он говорит, что в моем сравнении с Великой французской революцией и выражается мой «пессимизм». Троцкий, мол, думает, что революция погибла. Если бы я думал, что революция погибла, к чему бы я стал бороться с вами? Вы никогда в этом деле не сводите концы с концами. Если я не верю в строительство социализма, как вы утверждаете, зачем я стал бы предлагать «грабить мужика», как вы также утверждаете, – может быть, из-за личной вражды к мужику? Если я не верю в революцию, то зачем я стал бы бороться? – тогда лучше плыть по течению. Поймите это, пожалуйста. Если кто думает, что революция все равно уж погибла, то он не станет бороться. Вы, товарищи, снова концов с концами не свели.

Октябрьская революция не погибла, я этого не говорил, я этого не думаю. Но я говорил, что октябрьскую революцию можно погубить, если взяться за это как следует быть, – и кое-что в этом направлении вами уже сделано. Все ваше мышление, т. Орджоникидзе, в этом вопросе не диалектично, а формально: оно игнорирует вопрос о борьбе живых сил, о партии, оно проникнуто насквозь фатализмом; вы различаете оптимизм и пессимизм, как какие-то две неподвижные категории, независимые от условий и от политики: по вашему можно быть или только «оптимистом», или только «пессимистом», т. е. можно думать либо, что революция совершенно погибла, либо что она не погибнет ни при каких условиях, что бы мы ни делали. Неверно и то и другое. Разве революция не проходила уж через ряд подъемов и спусков? Разве не было величайшего подъема в период октябрьского переворота, и разве не висели мы на волоске во время Брестского мира? – Вспомните, как в борьбе против левых коммунистов, Ленин говорил, что управлять автомобилем власти в эпоху революции чрезвычайно трудно, потому что все время приходится круто поворачивать. Брест был отступлением. Нэп после Кронштадтского восстания, был отступлением. И разве каждая волна отступления не порождала, в свою очередь, оппортунистических настроений? Ясно, что когда эти отступательные движения и снижения революции затягиваются на год, на два, на три, они вызывают более глубокое снижение настроений массы, также и партии. Тов. Орджоникидзе, вы – кавказец, вы знаете, что дорога, когда она ведет в гору, идет не прямо, а идет изгибами и зигзагами, причем нередко приходится после крутого подъема спускаться две-три версты вниз, потом опять вверх, а в целом дорога все-таки идет в гору. Проделывая частичный спуск вниз, я должен знать, что дорога повернет и снова пойдет вверх. Если же я ради «оптимизма», не буду вообще отмечать эти зигзаги вверх и вниз, то телега моя полетит на одном из поворотов в пропасть. Я говорю: в данное время ваша дорога идет вправо и вниз. Опасность в том, что вы этого не видите, т. е. закрываете на это глаза. А с закрытыми глазами опасно ехать под гору.

Осенью 1923 года у нас был грандиозный подъем в партии, параллельно с подъемом Германской революции. А после поражения ее и у нас наступил отлив. Из этого отлива выросла сталинская теория социализма в одной стране, упадочная теория, которая в корне противоречит основам марксизма. В 1926 году, во время Китайской Революции, был сильный подъем вверх, одновременно, с улучшением нашего международного положения. Затем усиленный отлив – после поражения китайской революции. Надо брать кривую исторического движения во всей ее конкретности. С 1923 года мы имеем ряд больших поражений. Жалкий трус тот, кто пришел бы в уныние. Но слепец, тупица, и бюрократ тот, кто не отличает правой ноги от левой, подъема революции от спуска. Когда я в январе 1924 г., после поражения, беседовал с Брандлером, он мне сказал: «осенью 1923 года я не был с вами согласен, потому, что вы были слишком оптимистичны; теперь вы слишком пессимистичны, я опять таки с вами несогласен». Я ему ответил: тов. Брандлер, боюсь, что из Вас революционера не будет, потому что вы не отличаете лица революции от ее противоположной части.

Тов. Орджоникидзе берет вопрос о победе или поражении революции вне всякой зависимости от диалектики процесса, т. е. от взаимодействия нашей политики и объективных условий. Он ставит вопрос так: либо неизбежная победа революции, либо ее неизбежное поражение. А я говорю: если возьмемся вплотную, как следует, ошибаться, мы можем революцию погубить. Если же все силы приложим к выправлению ложной линии, тогда победим. Но утверждать, что все, что бы мы ни делали, – и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета, и в отношении китайской революции, – повредить революции не может, что она «все равно» победит, – так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию.

В чем отличия нашей революции от Французской?

Во-первых, в экономическом и классовом фундаменте эпохи. Во Франции руководящую роль играли городские мелко-буржуазные низы; у нас – пролетариат. Только благодаря этому буржуазная революция могла у нас перерасти в социалистическую и развиваться как таковая, – пока еще с большими препятствиями и опасностями. Это – первое отличие.

Второе отличие: Франция была окружена феодальными странами, более отсталыми в экономическом и культурном смысле, чем сама Франция. Мы же окружены капиталистическими странами, в технико-производственном отношении более передовыми, чем мы, с более сильными и культурным пролетариатом. В этих странах революции можно ждать в сравнительно близком будущем. Значит, международная обстановка нашей революции, несмотря на то, что империализм нам смертельно враждебен, в широком историческом смысле несравненно более благоприятна, чем это было во Франции, в конце XVIII века.

И, наконец, третье отличие. Мы живем в эпоху империализма, в эпоху величайших международных и внутренних потрясений – и это создает ту большую подъемную революционную кривую, на которую наша политика опирается. Но нельзя думать, что эта «кривая» нас при всяких условиях вывезет. Неправильно это! Кто думает, что мы можем построить социализм, даже в том случае, если капитализму удастся разбить пролетариат на несколько десятков лет, тот ничего не понимает. Это не оптимизм, а национально-реформистская глупость. Мы можем победить только как составная часть мировой революции. Нам необходимо дотянуть до международной революции, даже если бы она отодвинулась на ряд лет. Направление нашей политики имеет в этом отношении решающее значение. Правильным революционным курсом мы укрепим себя на ряд лет, укрепим Коминтерн, продвинемся по социалистическому пути вперед и достигнем того, что нас возьмет на большой исторический буксир международная революция.

Нынешний партийный курс представляет собой главную опасность. Он душит революционный отпор. В чем ваш курс? Вы делаете ставку на крепкого крестьянина, а не на батрака, не на бедняка. Вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат. В аппарате – огромная внутренняя поддержка друг другу, взаимная страховка, – вот почему Орджоникидзе не удается даже сокращать штаты, Независимость от массы создает систему взаимного укрывательства. И все это считается главной опорой власти. В партии у нас сейчас ставка на секретаря, а не на рядового партийца. У вас сейчас ставка на Перселя, а не на рядового пролетария. Не на революционного углекопа, а на Перселя, который предал углекопов. Вы держите в Китае курс на Чан-Кай-Ши, на Ван-Тин-Вея, а не на шанхайского пролетария, не на кули, который на плечах тащит пушки, не на восстающего крестьянина.

Вы ставите вопрос об исключении нас из ЦК. Конечно, каждый из нас будет работать на любом месте, как рядовой партиец. Но ведь это не решает вопроса; вам придется делать дальнейшие выводы. Жизнь вас заставит делать эти выводы. Лучше вам остановиться раньше и изменить курс.