ГЛАВА VII. ЗНАЧЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ

Абсолютное препятствие для развития
Горбачев и Сталин
Бюрократическая бесхозяйственность
Паразитическая каста
Закипающее недовольство
Гигантский ноль
Демагогия Ельцина
Иллюзии относительно Горбачева

Абсолютное препятствие для развития

Бюрократия полагала, что господство ее, как то было с царизмом, продлится тысячелетие. И все же через весьма небольшой промежуток времени все ее надежды обратились в прах. Всего через два с половиной поколения бюрократия совершенно исчерпала всякую прогрессивную роль, которую она была способна играть в прошлом. Из относительного ограничителя развития общества она превратилось в абсолютное препятствие для него. Таким образом, то, что изначально представлялось вечным и неизменным порядком вещей, теперь предстало тем, чем всегда было в действительности, — временной исторической аберрацией, обреченной на то, чтобы исчезнуть в предстоящий период. К концу 1970-х награда нашла своего героя.

Просто взгляните на следующий пример из ключевого сектора советской экономики. Истощались старые месторождения нефти и газа, но в одной только Западной Сибири СССР обладал почти неограниченными ресурсами, которые не осваивались. Почему? Только в течение одного года, в 1983 году, 20% советских нефтяных скважин вышли из строя из-за отсутствия ремонта, некомпетентного управления и нехватки рабочей силы — на 2000 скважин больше, чем предполагалось. Почему не хватало рабочей силы для работы на нефтяных вышках? Бюрократическое планирование концентрировало все на производстве, но часто пренебрегало жильем и местами отдыха и досуга для рабочих. Подобные вещи, как правило, имели низкий приоритет. Учитывая тот факт, что нефть и уголь в России часто находятся в самых отдаленных и малопригодных для обитания регионах, неудивительно, что многие рабочие не хотели туда отправляться. Несмотря на высокую заработную плату, существовала высокая текучесть кадров.

В последние десятилетия правящая клика испробовала всевозможные комбинации, включающие децентрализацию, рецентрализацию, ре-децентрализацию. Безрезультатно. Некоторые, как Исаак Дойчер, представляли, что бюрократия собирается провести реформы, направленные на ее самоустранение. Напрасная надежда! Привилегированная правящая каста была готова сделать все для рабочего класса — кроме как слезть с его спины! Современная экономика, ежегодно производящая миллион различных товаров, не может быть организована должным образом без сознательного контроля и вовлеченности большинства общества. Но введение режима рабочей демократии означало бы скорый конец власти и привилегиям бюрократии, на что та никак не могла согласиться.

Более 30 лет назад мы указывали, что ежегодно от 30 до 50% материальных богатств, создаваемых советскими рабочими, теряется из-за бюрократических проволочек, воровства и коррупции. К середине 1970-х годов мы увидели, что темпы экономического роста стали ниже, чем у главных капиталистических держав в период мирового экономического подъема или даже в отдельные годы экономического спада. В 1979 году ВВП страны вырос на 0,9%, в 1980 году — на 1,5%, а в 1981 и 1982 годах — примерно на 2,5%. Бюрократия выступала в качестве гигантского тормоза экономики, замедлявшейся на протяжении десятилетий и обремененной грузом паразитизма, хаоса и откровенного саботажа.

Повсеместная коррупция и нарушения закона являли собой опухоль на теле советского общества. Бесстыдное обворовывание государства бюрократией хорошо задокументировано, и многие примеры этого освещались в советской прессе. В 1984 году директор Гастронома №1, элитного продуктового магазина в центре Москвы, был расстрелян в связи с обвинениями в коррупции. На его земельном участке были выкопаны стопки гниющих рублей, которые он не успел потратить. К концу 1970-х годов ситуация стала настолько серьезной, что на черном рынке были представлены уже не только джинсы и шариковые ручки, но и сталь, уголь и нефть. На Западе этот феномен окрестили «параллельным рынком». И горе тому управленцу, который пытался его игнорировать!

Советская пресса сообщала о случае с управляющим советского универмага, образцовым комсомольцем, объявившем в своей первый день на новой должности собранию трудового коллектива, что он не намерен терпеть какое-либо воровство, коррупцию и блат и что закупки будут производиться только по официальным государственным ценам. В течение недели магазин оказался на грани банкротства. Товары не доставлялись и полки стояли пустыми. Управляющий сделал все необходимые выводы и начал работать в соответствии с устоявшейся практикой. Существовало бессчетное количество подобных примеров.

К началу 1980-х годов советское общество оказалось в полном тупике. Вся бюрократическая система шла по лезвию ножа. Не только в сфере общественных отношений, но и в развитии промышленности противоречия между экономическим базисом и ролью бюрократического руководства обострились в крайней степени. Правящая бюрократия разделилась на несколько направлений по вопросу дальнейшего пути развития. Массовое движение польских рабочих, возглавляемое Солидарностью в 1980-81 годах, и его явный революционный потенциал стали предостережением о том, что могло бы произойти в России при отсутствии серьезных изменений. Даже стареющий Брежнев оказался вынужден — в надежде разрядить накопившееся недовольство — отчитать так называемых лидеров советских профсоюзов за недостаточное представление интересов своих рабочих. Правящая элита находилась в явном волнении.

Болезненная природа всей системы наглядно отражалась в ее стареющем руководстве, ставшим предметом множества анекдотов и насмешек. Брежнев искусственно поддерживался в живом состоянии кремлевскими врачами и специалистами, хоть он уже был не более, чем ходячим трупом. Это не было случайностью — правящая элита была глубоко разделена и тревожилась о будущем. Они опасались, что смерть Брежнева приведет к неконтролируемым последствиям. Когда тот в итоге встретил свой земной конец, выбор номенклатуры пал на Юрия Андропова, казавшегося весьма весомой фигурой, особенно учитывая его опыт работы в КГБ. Парадоксальным образом это действительно значило, что он имел наилучшее представление о реальном положении вещей, ведь в тоталитарном государстве спецслужбы — практически единственные, кому доступна вся полнота информации. Вполне вероятно, что он осознавал всю опасность сложившейся к тому моменту ситуации и планировал воплощение некой программы реформ сверху. Однако Андропов неожиданно умер в 1984 году. На смену ему правящая элита выбрала Константина Черненко в качестве компромиссного кандидата, но и тот их подвел, скончавшись всего через год. Путь был расчищен для молодого преемника в лице Михаила Горбачева, продвижению которого поспособствовал в свое время Андропов.

Этот законченный представитель господствующей элиты был вполне готов нанести удары даже по той части бюрократии, на чью поддержку он полагался, чтобы сберечь властные полномочия, привилегии и престиж правящей касты в целом. Аналогичным образом российское самодержавие нередко пыталось найти свое спасение в административных реформах — как в случае с отменой крепостного права в 1861 году — балансируя между классами, временами в ущерб интересам бюрократии и дворянства и даже делая попытки опереться на «народ».

Избрание Горбачева Генеральным секретарем партии в 1985 году стало поворотным моментом. Выступление Горбачева на XXVII съезде Коммунистической партии вместе с его выступлением на пленуме ЦК в январе 1987 года ознаменовали новый этап в происходящем процессе. Речи кремлевских лидеров, выступающих против коррупции, растрат и неэффективности, не были чем-то новым, но реформы Горбачева пошли намного дальше, чем все, что продвигалось в предыдущие 30 лет. Он призвал ослабить бюрократическую хватку в экономике и в российском обществе в целом. Горбачев выступал за большую «демократию», за выборность при определенных условиях руководителей предприятий, за выборность в коммунистической партии и другие подобные реформы. Эти попытки реформирования сталинистской системы расценивались как необходимые для раскрепощения экономики и стимулирования экономического роста. Процесс этот проходил под знаменем гласности и перестройки.

Предложения эти, однако, не имели ничего общего с подлинной рабочей демократией, несовместимой с бюрократической системой. Направлены они были исключительно на устранение наихудших застойных явлений в стагнирующей советской экономике. Кризис советской экономики, раскол в рядах бюрократии, выражавшийся в предлагаемых «реформах», были симптомами бурного периода, разворачивающегося в Советском Союзе. В своей кампании по реформированию системы Горбачев частично снял крышку с кипящего котла коррупции, преступности и недовольства во всех республиках Советского Союза. Горбачев понял, что ситуация не может продолжаться и дальше без угрозы социального взрыва. Огромное недовольство накопилось в советском обществе. Тысячи примеров коррупции приводились в советской прессе.

В своем докладе на XXVII съезде партии Горбачев обоснованно бравировал тем, что было достигнуто за последние 25 лет:

Семикратно увеличились основные производственные фонды народного хозяйства. Построены тысячи предприятий, созданы новые отрасли. Национальный доход вырос почти в 4 раза, промышленное производство — в 5 раз, сельскохозяйственное — в 1,7 раза. Если до войны и в первые послевоенные годы уровень экономики США казался труднодосягаемым, то уже в 70-е годы по научно-техническому и экономическому потенциалу мы существенно приблизились к нему, а по производству некоторых важнейших видов продукции — превзошли. Эти достижения — результат огромных усилий народа. Они позволили значительно поднять благосостояние советских людей.

Однако Горбачев был вынужден признать и следующее:

Вместе с тем в 70-е годы в народном хозяйстве стали нарастать трудности, заметно снизились темпы экономического роста. В результате оказались невыполненными задачи по развитию экономики, поставленные Программой КПСС, и даже более низкие задания девятой и десятой пятилеток. Не полностью удалось осуществить и намеченную на эти годы социальную программу. Допущено отставание материальной базы науки и образования, здравоохранения и культурно-бытового обслуживания населения….Народное хозяйство, располагающее огромными ресурсами, натолкнулось на их нехватку. Образовался разрыв между общественными потребностями и достигнутым уровнем производства, между платежеспособным спросом и его материальным покрытием.

Горбачев также озвучил хроническую проблему бюрократических растрат в сельскохозяйственном секторе:

Ближайший источник пополнения продовольственного фонда — сокращение потерь продукции полей и ферм при уборке, транспортировке, хранении и переработке. Резерв тут у нас немалый, прибавка в ресурсах потребления может составить до 20, а по некоторым видам продукции — и до 30 процентов. Да и затраты на устранение потерь в 2-3 раза меньше, чем на дополнительное производство того же объема продукции.

Он заключал:

Сегодня первоочередная задача партии, всего народа — решительно переломить неблагоприятные тенденции в развитии экономики, придать ей должный динамизм, открыть простор инициативе и творчеству масс, подлинно революционным преобразованиям.

В попытке опереться на рабочих были озвучены демагогические нападки на бюрократию:

Сегодня мы должны признать, что вследствие ослабления контроля и ряда других причин(?) обозначились группы людей с отчетливо выраженными собственническими устремлениями(?), с пренебрежительным отношением к общественным интересам. Трудящиеся справедливо ставят вопрос об искоренении таких явлений. Центральный Комитет полностью поддерживает эти требования. Признано необходимым уже в ближайшее время осуществить дополнительные меры, направленные против тунеядцев, расхитителей социалистической собственности, взяточников, против тех, кто встал на путь, чуждый трудовой природе нашего строя.

И еще:

Мы справедливо возмущаемся всякого рода недостатками, их конкретными носителями… бракоделом и бездельником, рвачом и анонимщиком, чинушей и взяточником. (М.С.Горбачев. Политический доклад центрального комитета КПСС XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза)

Признавалось, что партийные руководители «оторвались от жизни» и поощряли «подхалимство, безудержное восхваление старших по чину».(Daily Telegraph, 26/2/86.)

Осторожно двигаясь сверху, Горбачев поощрял элементы свободы критики, но всегда в установленных рамках. Советская пресса пестрела самыми возмутительными примерами жадности бюрократических гангстеров с их раздутыми зарплатами, официальными лимузинами и неконтролируемыми статьями расходов. Пресса иностранных компартий покорно перепечатывала все эти истории без комментариев. Те же люди, что на протяжении десятилетий оправдывали все преступления сталинизма, говоря о «чудесах социализма» в СССР, теперь, даже не моргнув глазом, говорили прямо противоположное.

Горбачев и Сталин

Обычно не вспоминают, что не кто иной, как Сталин, также пытался опереться на массы, чтобы нанести удар по бюрократии. В период первых двух пятилеток Сталин был вынужден попытаться обуздать ненасытных бюрократов, которые стремились поглотить чрезмерное количество прибавочного продукта, производимого рабочим классом. Введя тайное голосование, Сталин намеревался опереться на массы, чтобы припугнуть чиновничество, которое он представлял. Действовала копия буржуазного парламента, но лишь с одной партией, что было фарсом. Даже при наличии более чем одного кандидата, лишь кандидаты, проверенные и утвержденные партией, имели шанс на победу. Однако Сталин не решился осуществить свои реформы на практике. Испанская революция заставила Сталина отступить от намеченных реформ и начать чистки, как мы знаем. Единственным оставшимся методом сдерживания аппетитов чиновников стали полицейские репрессии и террор. Но это порождает новую и еще более чудовищную коррупцию, расстраивает и дезорганизует общество и представляет собой движение в сторону от социализма, а не к нему.

Троцкий объяснил, что сталинская конституция, которая на бумаге казалась очень демократичной, задумывалась как «хлыст против бюрократии». Бонапартистское правление предполагает, среди прочего, балансирование между различными группами и классами — между рабочими, крестьянами и самими бюрократами — путем натравливания одной части на другую. Точно так же Горбачев был вынужден опереться на рабочий класс, чтобы нанести удары по той части бюрократической касты, которая более всех выиграла от своего паразитического контроля над экономикой и государством. Горбачев хотел провести контролируемые реформы сверху, но это было, как мы в то время прогнозировали, невозможно. Как только хватка бюрократии была ослаблена, высвободились всевозможные ранее сдерживаемые силы.

Если в 1930-е годы рабочий класс составлял около 20% российского общества, то к середине 1980-х годов этот показатель приближался к 70%. Россия более не была отсталой страной, но страной с развитой экономикой и с самым большим рабочим классом в мире. Реформы смогли подтолкнуть российских рабочих к самостоятельным действиям. Несмотря на ограниченный характер целей Горбачева, они смогли привести в движение массы. Как только рабочим удается получить определенную степень контроля над происходящим, они неизбежно начинают двигаться в сторону борьбы за рабочую демократию: почему зарплаты бюрократии больше, чем у начальства? Почему у бюрократии должны быть свои льготы, загородные дома, специальные автомобили, специальные продовольственные магазины и т. д.? Почему ими могут пользоваться только партийные и государственные бюрократы?

Для человека, едущего на спине тигра, слезть с него бывает затруднительно. Вступив на путь так называемых реформ, Горбачев обнаружил невозможность повернуть начатый им процесс вспять. Подобно Сталину, Горбачев принимал меры против бюрократов низшего и среднего звена и даже против некоторых бюрократов высшего звена как якобы ответственных за грехи всей системы. Таким образом, за первые 11 месяцев Горбачев почистил 46 из 156 региональных партийных иерархий.

По сути данные реформы были направлены на повышение производительности труда посредством повышения рентабельности. С помощью кнута и пряника (дисциплины и стимулирования) режим надеялся заставить советских рабочих производить больше. Пытаясь опереться на рабочий класс, Горбачев также попытался возродить старый сталинский метод стахановщины, названный в честь шахтера, который якобы добывал более 100 тонн угля за смену (в шесть раз больше нормы!). Это была крайняя версия того, что в США называлось тейлоризмом — оплатой по результатам, предполагающей крайнюю эксплуатацию. Во времена Сталина это включало создание особой элиты ударников, отвечавших за установление норм выработки на аномально высоких уровнях.

Троцкий в то время указывал, что гораздо легче мотивировать меньшинство ударников, чем массу, и что это также объясняет противоречие в общества, которое якобы «строит социализм» и одновременно копирует худшие и наиболее эксплуататорские черты капитализма. Вместо продвижения к большему равенству устанавливалось еще большее неравенство и создавался привилегированный слой в рабочем классе. Хотя некоторые стахановцы были честными работниками, большинство из них были карьеристами и подхалимами, которых ненавидели товарищи по работе, на которых нападали, избивали, а иногда и убивали. Это был шаг назад даже для 1930-х годов. Но в контексте развитой современной экономики, которая предположительно двигалась к «коммунизму», данное противоречие еще больше бросалось в глаза.

Троцкий объяснял:

Наемный труд не перестает и при советском режиме нести на себе унизительное клеймо рабства. Оплата «по труду», — на самом деле оплата в интересах «умственного» труда за счет физического, особенно неквалифицированного, — является источником несправедливостей, угнетения и принуждения для большинства, привилегий и «веселой жизни» — для меньшинства.

Вместо того, чтобы открыто признать, что в СССР господствуют еще буржуазные нормы труда и распределения, авторы конституции перерезали целостный коммунистический принцип пополам, отложили вторую половину на неопределенное будущее, объявили первую половину уже осуществленной, механически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины, назвали все вместе «принципом социализма» и на этой фальши воздвигли здание конституции!

И далее:

Вместе с тем, и это немаловажно, охранение законом избы, коровы и домашнего скарба крестьянина, рабочего или служащего легализует особняк бюрократа, его дачу, его автомобиль и все прочие «предметы личного потребления и удобства», которые он присвоил себе на основе социалистического принципа: «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Автомобиль бюрократа новый основной закон оградит, во всяком случае, прочнее, чем телегу крестьянина.(Л.Троцкий, Преданная революция)

Отчаянно пытаясь найти выход из тупика, Горбачев попытался вдохнуть некоторую искру жизни в экономику, обратившись к рабочим и приводя примеры самых зловещих случаев бюрократического контроля. Тем не менее Горбачев не представлял интересы рабочих. Его реформы были направлены на то, чтобы вести войну с «незаконными» привилегиями и доходами чиновников, неуклонно увеличивая «законные». Уже при его правлении разница в доходах неуклонно увеличивалась, что было полной противоположностью концепции Ленина.

В действительности предложения Горбачева не имели ничего общего ни с ленинской демократией, ни с подлинным социализмом. Бюрократия боялась рабочего класса. Законные и незаконные бонусы, взяточничество и воровство необходимо было сократить. Тем не менее, делая это, Горбачев не хотел принципиально вмешиваться в привилегии бюрократической касты. «Законные» привилегии следовало сохранить, если не увеличить. На самом деле, Горбачев осторожно выдвигал ошибочное определение Сталина: «Мы полностью восстанавливаем принцип социализма: «от каждого по его способностям, каждому по его труду». (М.Горбачев, Перестройка и новое мышление для нашей страны и мира, курсив мой)

Первоначальная формулировка Маркса была намеренно искажена. Маркс объяснил, что при коммунизме не будет принуждения к работе, каждый член общества будет давать ему «в соответствии со своими способностями». Изобилие же в таком бесклассовом обществе позволит его членам получать «в соответствии со своими потребностями». Такая концепция не имела ничего общего с ситуацией при Горбачеве и была не более чем декорацией для его политики.

Бюрократическая бесхозяйственность

Бюрократическая некомпетентность приводила к разного рода перекосам в советской экономике. В то время как одни отрасли полностью соответствовали требованиям современности, другие испытывали недостаток в инвестициях, как, например, завод по производству автобусов в Ликино на Урале, производивший ту же модель, что и в 1970 году, на станках, построенных 40 лет назад. И все же Горбачев настаивал на том, чтобы рабочие производили качественные товары и наказывались за невыполнение данного требования. Но из-за устаревшего оборудования, сковывающего бюрократизма и бесхозяйственности, соблюдать установленные стандарты было практически невозможно. Таким образом, для многих рабочих Перестройка означала снижение заработной платы и ухудшение условий труда. По сути бюрократия, как и собственники на Западе, пыталась выйти из кризиса, надавив на рабочую силу в попытке повысить производительность за счет пота, мускулов и нервов рабочих.

Примечательно, что тот единственный раз, когда Горбачев сделал попытку ответить на «теоретические» вопросы в своей книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и мира», он попытался там оправдать совместимость дифференциации заработной платы с социализмом! В условиях нужды, лишений и отсталости, при полуграмотном рабочем классе и безграмотном крестьянстве, большевики были вынуждены идти на уступки буржуазным специалистам и давать им зарплаты, намного превышающие партийный максимум. Но допущение такого неравенства для развитой страны, Ленин и Троцкий сочли бы совершенно неуместным. Ленин предполагал, что по мере развития советской экономики неравенство будет поэтапно сокращаться. Когда Советский Союз превратился в индустриальную страну с высокообразованным рабочим классом, существование такого рода различий имело совершенно антисоциалистический и антимарксистский характер. Тем не менее, спустя семь десятилетий после Октября, было видно, что неравенство не исчезало, а постоянно увеличивалось. Далекий от того, чтобы стоять на ленинской позиции все большего утверждения равенства и постепенного устранения различий в заработной плате, Горбачев содействовал их увеличению.

Подобно Сталину, Горбачев попытался расширить опору бюрократии, создав особый привилегированный слой рабочей аристократии с высокими премиями, завязанными на производительности. Проблема заключалась в том, что рост дифференциации заработной платы и неравенства внутри рабочего класса, настраивающий одного рабочего против другого, одну фабрику против другой, только разжигал огонь недовольства. Неслучайно Горбачев в своем выступлении по случаю годовщины Октябрьской революции упомянул о противодействии его реформам не только со стороны бюрократии, но и «трудовых коллективов». Это свидетельствовало о растущей обеспокоенности бюрократии по поводу волны забастовок, о которой впервые широко сообщалось в советской прессе. К примеру, рабочие Ликинского автобусного завода объявили трехдневную забастовку в знак протеста против снижения заработной платы на 60-70 рублей в месяц из-за невыплаты премий. Движение к социализму подразумевает уменьшение неравенства, а не его усиление, чему способствовал Горбачев. Таким образом, довод о том, что «социализм» был осуществлен в Советском Союзе, когда государство допускало такие чудовищные расхождения, является полнейшим издевательством. Несмотря на это, Горбачев получил признание на международном уровне как сталинистских лидеров, так и левых реформистов за свой «социализм с демократическим лицом».

Теперь же СССР больше не был слабой, страдающей от нищеты, терпящей лишения страной, какой она была во времена Ленина. Как говорил сам Горбачев, Советский Союз теперь стал огромной и богатой страной. Если бы рабочие действительно взяли в свои руки управление государством, промышленностью и обществом, все узкие места, создаваемые бюрократией, можно было бы легко устранить. Освободившись от мертвой хватки бюрократии, плановая экономика пошла бы вперед семимильными шагами. В течение одной пятилетки благосостояние общества можно было значительно повысить, опираясь на высвобожденную инициативу и энтузиазм масс.

В 1919 году, когда рабочие пришли к власти в Саксонии и Баварии, Ленин немедленно призвал их ввести семичасовой рабочий день, чтобы у рабочих было необходимое время для управления промышленностью и государством. Горбачев утверждал, что выступает за возврат к идеям Ленина, но в действительности он был так же далек от подлинного ленинизма, как и Сталин. Если бы российским рабочим и крестьянам был брошен призыв взять контроль над обществом и промышленностью в свои руки, можно было бы немедленно перейти к сокращению рабочего дня, что является предварительным условием установления подлинного режима рабочей демократии.

Верно это и для сегодняшнего дня, хотя в результате чудовищного хаоса, вызванного мафиозным капитализмом, прогресс в этом отношении, вероятно, поначалу будет медленнее, чем это могло быть при тех возможностях, что создавались плановой экономикой. Но в течение одной или, максимум, двух пятилеток, при демократическом контроле и участии масс, ситуация изменится кардинально. С учетом нынешнего уровня развития, вскоре появится возможность ввести 32-часовую рабочую неделю с дальнейшим сокращением часов. Такая мера изменила бы ситуацию не только в России, но и во всем мире.

Материальные условия для начала движения к социализму были созданы в России за предыдущие шесть-семь десятилетий. Фактически научные и технические ресурсы, необходимые для начала движения к социализму, что отсутствовали в 1917 году, теперь имелись под рукой. Даже по самым скромным подсчетам, советская экономика в 80-е годы в этих условиях могла достичь двойного или тройного увеличения темпов роста, что намного превзошло бы даже лучшие результаты при капитализме. На такой устойчивой основе, в течение десяти лет Советский Союз смог бы обогнать США не только по абсолютным показателям, но и по производительности труда — важнейшему показателю экономического прогресса. На такой основе действительно можно было бы начать движение к социализму с беспрецедентным расцветом искусства, науки и техники.

Решение Горбачева заключалось в том, чтобы «осуществить всестороннюю демократизацию управления, повысить в нем роль трудовых коллективов, усилить контроль снизу, подотчетность и гласность в работе хозяйственных органов». Но его заявленные намерения оказались чистой демагогией, поскольку серьезный шаг в таком направлении нанес бы удар в самое сердце бюрократического контроля. Он определенно не собирался зайти так далеко. В действительности изменения носили чисто косметический характер, хотя рабочих и привлекали к консультированию с целью вовлечь их в принятие некоторых решений без введения подлинного рабочего контроля и управления. Тем не менее, Горбачев продолжал повторять в той же демагогической манере:

Да и самим выборным органам надо быть повзыскательнее, построже к своему аппарату. Нельзя не видеть, что подолгу не сменяемые работники аппарата нередко утрачивают вкус к новому, отгораживаются от людей ими же сочиненными инструкциями, а иногда и тормозят работу выборных органов. Пора, видимо, выработать такой порядок, который позволял бы советским, да и всем общественным органам проводить после каждых выборов аттестацию ответственных работников своего аппарата, внося в него назревшие кадровые изменения.

Время требует, чтобы в дело управления страной все активнее вовлекались общественные организации. Однако если под этим углом зрения взглянуть на работу наших общественных формирований, то становится очевидным, что инициатива многих из них остается недостаточной. В ряде случаев они пытаются действовать прежде всего силами штатного аппарата, бюрократически, слабо опираясь на массы. Иными словами, народная, творческая, самодеятельная природа общественных организаций реализуется далеко не полностью.

Горбачев даже высказался в своем выступлении на XXVII съезде партии за то, чтобы «распространить выборность на всех бригадиров, а затем постепенно и на некоторые другие категории руководящих работников предприятий — мастеров, начальников смен, участков, цехов, управляющих отделениями совхозов». Он доводил вещи до предела, чтобы продвинуть экономику вперед, но он играл с огнем. Однажды введенная «выборность», затрагивающая рабочих, — к чему она могла привести?

Тот факт, что он был вынужден поднять в своей речи в январе 1987 года вопрос о выборности на все посты в «коммунистической» партии, был показателем того, что большого успеха в деле выборности начальства и остальных достигнуто не было. Бюрократия заблокировала развитие этого так называемого принципа. Горбачев пытался использовать эти «реформы» как хлыст против бюрократии внутри самой партии. Действительная ситуация в советском обществе привела к отчаянной попытке Горбачева использовать тайное голосование, как это сделал Сталин, на выборах от самого низшего до высшего уровня в коммунистической партии, как средство сломить волю наиболее реакционных слоев бюрократии, желавших продолжить беспрепятственное разграбление Советского государства.

В капиталистическом обществе тайна голосования должна защищать эксплоатируемых от террора эксплуататоров. Если буржуазия пошла в конце концов, на такую реформу, конечно, под давлением масс, то только потому, что сама она оказалась заинтересованной в том, чтоб хоть отчасти оградить свое государство от той деморализации, какую она же насаждала. Но в социалистическом обществе не может быть, казалось бы, террора эксплуататоров. От кого же приходится защищать советских граждан? Ответ ясен: от бюрократии. Сталин довольно откровенно признал это. На вопрос: почему нужны тайные выборы? он ответил буквально: «А потому что мы хотим дать советским людям полную свободу голосовать за тех, кого они хотят избрать». Так человечество узнало из авторитетного источника, что сегодня «советские люди» не могут еще голосовать за тех, кого они хотят избрать. Было бы, однако, поспешно заключать отсюда, будто новая конституция действительно принесет им завтра эту возможность. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Бюрократическая система при Горбачеве оставалась по существу своему такой же, какой она была во время правления бюрократии. Попытка занести хлыст над ней была обречена на провал. «Дело идет не о социологии, а о материальных интересах», — говорил Троцкий. Экономика не могла далее развиваться без участия и контроля со стороны рабочего класса. Горбачев делал ставку на сохранение старого контроля с некоторыми элементами участия и контроля со стороны рабочих. Однако о частичном контроле со стороны массы населения не могло быть и речи. Либо рабочие получают контроль, либо контроль у них отнимается. Из частичного контроля не могло ничего выйти.

Паразитическая каста

В этом и состоял главный изъян позиции Горбачева. Поощрять большую инициативность и, следовательно, большую производительность рабочих, одновременно защищая привилегии и бонусы бюрократии, означало попытку совместить несовместимое. Для того, чтобы снова завести советскую экономику, искоренить коррупцию и мотивировать рабочий класс, необходимо было предоставить рабочим свободу организации, обсуждения и критики. Но это не представлялось возможным. Первейший вопрос, который подняли бы рабочие — паразитический характер привилегий миллионов чиновников, их жен, иждивенцев и прихлебателей. С экономической точки зрения, вопрос этот остается неразрешенным. Но Горбачев не мог допустить постановки подобного вопроса по той простой причине, что он представлял материальные интересы правящей касты.

Подавляющее большинство из 19 миллионов или около того чиновников, составлявших бюрократию, были детьми и внуками бюрократов. Они обладали всеми атрибутами особой правящей касты, подобно верховной касте в древней Индии, все более отрывающейся от жизни и мысли простых трудящихся. Сама бюрократия, несмотря на новый имидж Горбачева, была глубоко деморализована, разобщена и проникнута пессимизмом. Спустя более чем 70 лет все связи с идеями и традициями Октября были разорваны. В своей знаменитой сатирической книге «Скотный двор» Джордж Оруэлл изобразил свиней и фермеров на встрече, где невозможно отличить одну группу от другой. Два поколения бюрократического господства породили слой привилегированных функционеров, совершенно оторванных от рабочего класса и идей Октябрьской революции.

Помимо завышенных зарплат и привилегий, жили они совершенно изолированной от масс жизнью, пользуясь услугами специальных магазинов, ресторанов, клиник, домов отдыха и даже пляжами. Женам их не приходилось стоять в очереди на морозе. В отличие от своих сограждан, они могли выезжать за границу и имели доступ к иностранной валюте и всем предметам роскоши, недоступным для остальных. Хотя официально это не признавалось, существовали даже эквиваленты частных школ под прикрытием специальных школ с изучением иностранных языков, фактически монополизированные отпрысками бюрократии. Мировоззрение этой группы не имело ничего общего с рабочим классом или социализмом, как показывают следующие цитаты:

Сливки общества такие каких следовало ожидать: сыновья и дочери очень богатых и привилегированных, которые не имеют какого-либо желания работать, вообще ни во что не верят (даже в бунт) и делают все возможное, чтобы обратить сочинские виллы своих отцов в подобия таковых с Палм-Бич. Они одеваются в импортную европейскую одежду; напиваются до глупости; флиртуют и развратствуют; играют в азартные игры и танцуют. Они смотрят на народные массы как на скот, а на интеллигенцию как на буквоедов и зануд, они почти целиком живут поглощенные собой, в доме у себя или у друг друга, и поэтому их редко можно вообще увидеть. (Crankshaw, op. Cit., P. 134.)

И еще в The Guardian (19/2/86):

Но этих детей партийной элиты было так много, что даже вне мейнстримовой политики они составляли отдельный новый класс. И их дети теперь тоже ходят в привилегированные школы. Сегодня существует советский средний класс, уточненный и искушенный, со своей собственной сетью однокашников, полностью отделенный от номенклатуры. (Мой курсив)

Роскошные условия жизни элиты не являлись секретом. Особый кремлевский супермаркет на улице Грановского удобно располагался по соседству со специальной кремлевской клиникой:

Специальные больницы для высокопоставленных партийных чиновников уникальны в плане доступа к западным лекарствам, у них есть загородные поместья и роскошные квартиры, получаемые ими вместе с должностью.

…Он [Брежнев] согласился, что ни в чем не нуждается, но сказал, что зарабатывает не больше, чем топ-менеджер завода, который мог рассчитывать с бонусами на примерно 200 фунтов в неделю. Даже советской прессе было трудно сохранять невозмутимость при этом заявлении. (Там же.)

Бюрократия воспользовалась революцией, чтобы наделить себя неслыханной властью и привилегиями. По словам Кирпичева в пьесе Зорина, это были «аристократические служащие, жадные и тщеславные, далекие от народа». Старые сталинские чиновники были коррумпированными гангстерами, но, по крайней мере, имели некоторую связь со старыми традициями. Здесь же было новое поколение аристократов, «рожденных в пурпурном цвете», привыкших к французским духам, дорогим иностранным костюмам и кадиллакам. Раиса Горбачева была классическим образцом этого типа. Пьер Карден описывал Раису как «одну из самых очаровательных жен иностранных сановников, которая когда-либо посещала мой салон». По какой-то странной иронии, госпожа Горбачева была лектором по марксизму-ленинизму в Московском университете, хотя мысль о том, какого рода это был марксизм, будоражит воображение.

В 1920-х годах член Левой оппозиции Сосновский упоминал об «автомобильно-гаремном факторе» в связи с подъемом бюрократии. Честолюбивые бюрократы брали в жены дочерей буржуа и аристократов, подражали их взглядам и привычкам. Большие машины чиновников и их «яркие дамы» напоминали то, как Гракх Бабеф протестовал против аналогичного явления в период термидорианской реакции в отношении Французской революции, когда бывшие якобинцы стали знаться с аристократами и выходить замуж за их дочерей: «Что вы делаете, малодушные плебеи? Сегодня они вас обнимают, а завтра задушат». Ничто так наглядно не выражало реакционный мелкобуржуазный характер новой клики прилизанных бюрократов в лице Горбачева, как их жены.

На самом деле, правители Советского Союза стояли еще даже дальше от населения, чем правящий класс на Западе. Факт этот нашел выражение в возгласе одного из делегатов внеочередной конференции КПСС 1988 года (кстати, первой подобной конференции с 1941 года):

Мы знаем о позиции президента Рейгана и королевы Англии больше, чем о наших собственных лидерах. (Цитата из The Wall Street Journal, 07.05.88, мой курсив)

Чем больше правящая элита подпадала под влияние капитализма, тем больше она отчуждалалась и отдалялась от советского общества. Здесь мы видим наглядный пример того, что имел в виду Энгельс, когда говорил о государстве как о «силе, стоящей над обществом и все более отчуждающей себя от него». В частности, элита дипломатического корпуса привыкла сношаться с буржуазными кругами на Западе и явно наслаждалась этим. Эдуард Шеварднадзе был типичным представителем подобного слоя. В отличие от грубых и невежественных бюрократов прошлого, не знавших даже иностранного языка, новый слой был образованным, прилизанным, космополитичным — и с менталитетом мелкобуржуазных выскочек, что есть отличительная черта реформистских лидеров в их отношениях с крупной буржуазией, где страх и зависть соперничают со скрытым рабским восхищением.

Нигде гнилость бюрократии не проявилась так явно, как в период так называемой Перестройки (или «катастройки», как вскоре окрестили ее советские рабочие). Горбачев был достаточно умен, чтобы понять, что если руководство не примет решительных мер, весь общественный механизм заклинит. В этой связи нет оснований предполагать, что он намеревался вернуться к капитализму. Прокапиталистические элементы бюрократии в то время почти наверняка составляли меньшинство. Но Горбачев запустил процессы, у которых имелась уже своя собственная логика.

Закипающее недовольство

Реформы Горбачева, подобно реформам Хрущева, придали экономике толчок. Но даже в этом случае цель в 4% была жалкой пародией на то, что могло быть достигнуто в экономике при режиме рабочей демократии. К сентябрю 1986 года объем промышленного производства в СССР вырос на 5,6%, по сравнению с прошлым годом, в основном благодаря горбачевскому «повышению эффективности». Показатели, по сравнению с периодом Брежнева, улучшились, но все же уступали даже показателям роста капиталистической экономики во времена экономического подъема. Происходило это в стране, в распоряжении которой имелось 25% мировых инженеров, техников и ученых и ресурсы шестой части планеты! Относительное улучшение было частично достигнуто за счет уборки накопившегося хлама — избавления от наиболее неэффективных и коррумпированных чиновников. Свои должности покинули около 50% министров и председателей правительства и 30% партийных секретарей. Было уволено около 200 000 чиновников. Ерунда, по сравнению с общим числом бюрократов в 19 миллионов. Однако это вызвало ожесточенное сопротивление со стороны той части бюрократии во главе с Лигачевым, что выступала против реформ. Без проверки рабочей демократии у бюрократов имелся в запасе тысяча и один способ обойти Перестройку.

В действительности вместо того, чтобы разрешить проблему, связанную с бюрократией, данные реформы усугубили и обострили их. Горбачев был вынужден балансировать между различными группами бюрократической элиты, чтобы продолжать двигаться по дороге «реформ». Множество раз он грозил собственной отставкой, если реформы начнут блокироваться — предупреждение более консервативным слоям бюрократии. Но бюрократия никогда бы не согласилась на собственную дебюрократизацию. Напротив, она пыталась всеми силами сохранить свои привилегированные позиции.

Что касается «демократии», то, за исключением некоторых второстепенных уступок, ничего особенного не изменилось. Массы прекрасно понимали, что все сверху донизу подтасовано. Выставление более чем одного кандидата на выборах было попыткой замаскировать существование однопартийной тоталитарной системы. Но все кандидаты либо принадлежали к компартии, либо должны были согласиться с программой партии, что сводило все к одному и тому же. Вместо того, чтобы строиться снизу вверх, система работала сверху вниз, подобно перевернутой пирамиде. Горбачев опирался на растущее недовольство системой со стороны масс, которое допускалось до тех пор, пока на Западе не было революционного полюса притяжения. Но умиротворение Горбачевым американского империализма имело далеко идущие последствия внутри страны. «Угроза извне», которая десятилетиями использовалась бюрократией для парализации любого сопротивления со стороны рабочих, лишалась своей эффективность.

Тупик бюрократического режима, проявивший себя в замедлении экономики, сказался на психологии всех слоев советского общества, начиная с самой бюрократии. Правящая элита начала сознавать тот факт, что вести общество вперед она более не способна. Все в большей степени она ощущала себя тормозом прогресса, и подобный пессимизм пронизывал все общество. Среди интеллектуалов присутствовало постоянное оппозиционное брожение. Молодежь, бывшая знаменосцем Октябрьской революции, дававшая героических борцов в период гражданской войны, вложившая всю свою энергию в первые пятилетки, теперь находилась в состоянии полнейшего разочарования. Недовольство породило эпидемию хулиганства и пьянства, отражающую отчаяние самых инертных слоев. Положение молодежи в Советском Союзе до недавнего времени представляло собой убийственную характеристику той роли, что играл сталинизм. Спустя более чем три поколения мы увидели все признаки деморализации: пьянство, люмпенизацию, воровство, хулиганство и всевозможное антиобщественное поведение.

Из всех варварских черт царизма одной из наиболее ретроградных был тот факт, что половина государственного бюджета формировалось за счет водочной монополии. Конечно, в России есть долгая история пьянства, уходящая корнями в чрезвычайно далекие времена. В «Повести временных дней», написанных в XII веке, киевский князь Владимир, отказываясь от ислама в пользу христианства, якобы сказал, что «веселие на Руси питие есть». Но роль водки в русской жизни слишком часто ассоциируется с далеко не радостными явлениями. Чрезмерное употребление крепкого алкоголя — это в гораздо большей степени отражение безнадежной деморализации. Изначально большевики пытались бороться с потреблением водки. Государственная водочная монополия была вновь введена при Сталине в качестве удобного источника доходов, что явно противоречило утверждениям о том, что «социализм» построен в России.

За четыре десятилетия после Второй мировой войны потребление алкоголя увеличилось в четыре раза: каждый седьмого можно было отнести к категории алкоголиков; пьянство начиналось еще в школах; увеличилось количество детей, рожденных с умственными и физическими недостатками, что было связано с употреблением алкоголя. В 1985 году «Известия» сообщали, что у 27 миллионов рабочих имелись серьезные проблемы с алкоголем. Они были так пьяны или отходили от пьянства, что, по крайней мере, два дня в неделю не выходили на работу. Расследование на 800 московских фабриках показало, что в последний час каждой смены только 10% рабочих присутствовало на рабочем месте.

Горбачев приказал принять жесткие меры. В 1986 году девять из десяти водочных магазинов в столице были закрыты, и в начальный период потребление алкоголя упало на 40%. Однако в отсутствие подлинного режима рабочей демократии даже те меры, что сами по себе могли быть правильными, привели к противоположному результату. Попытка ограничить потребление алкоголя действительно привела к улучшению здоровья населения, но оказалась палкой о двух концах, приведшей к падению доходов государства. В 1985 году налоги снизились на 30%. Эта мера не устранила полностью бич алкоголизма, зла, коренящегося в условиях бюрократического тоталитарного режима, вызывавшего растущее разочарование и отчуждение в широких слоях общества. В те годы в советской прессе было полно сообщений о случаях отравления от употребления одеколона. Число арестов за незаконное самогоноварение в 1987 году увеличилось вдвое, по сравнению с прошлым годом, и достигло 440 тысяч. К 1988 году на нелегальных перегонных станциях производилось на 40-50% больше спирта, чем на государственных заводах. Поступали сообщения о том, что пилоты крали топливо на спиртовой основе и антифриз для использования в качестве напитка. Это было явным признаком массовой деморализации и отчаяния.

Бремя репрессивного режима сильнее всего давило на молодежь, которая проявляла открытый цинизм и разочарование по поводу тоталитарного правления так называемой коммунистической партии. Soviet Weekly (8/11/90) опубликовал опрос, в котором утверждалось, что только 14% молодых людей в СССР доверяют КПСС. Получив в школе формальную пародию на марксизм-ленинизм, они испытывали к ней неприязнь. Скандальным образом, тот же опрос показал, что в социализм верят только 15-20%. Широко распространенный скептицизм и разочарование среди народа находили отражение в политических шутках типа «достигли ли мы уже реального коммунизма или будет еще хуже?» Конечно, эти молодые люди никогда не имели доступа к подлинным идеям социализма и марксизма, но только к безжизненной и обескураживающей карикатуре. Единственный «социализм», который они когда-либо знали, являл собой тоталитарное чудовище. Не имея перед собой какой-либо альтернативы, они пытались найти выход в бегстве от действительности.

В статье в профсоюзной газете «Труд» об этом явлении говорилось в возмущенном, но полушутливом тоне. Тема, однако, была слишком мрачна, чтобы об этом шутить всерьез:

Лосьон для волос особенно популярен у московских алкоголиков, но если его нет в наличии, имеется одеколон «Кара Нова» по 65 копеек за флакон. Избегайте, однако, любой ценой духов, известных как «Кармен», от которых у покупателя возникает ощущение, будто ему перерезали горло.

Меры Горбачева в итоге никого не обманули. Всеобщий скептицизм отразился в следующем анекдоте:

Мужчина заходит в магазин и спрашивает бутылку пива, которая стоила 50 копеек за день до того. Продавец требует рубль.
«Но вчера она стоила в два раза меньше».
«Да, но есть стопроцентная надбавка за гласность».
Мужчина неохотно платит рубль и потрясенный, получает 50 копеек сдачи.
«А разве вы не сказали, что это стоит один рубль?»
«Все верно. 50 копеек — это за гласность. Пива у нас нет».

Гигантский ноль

Экономическая ситуация представляла собой полнейший хаос. Не была достигнута даже умеренная цель в 4%. С начала реализации нового пятилетнего плана в 1986 году ежегодный рост составлял около 2%. Экономист Абел Аганбегян показал, что экономический рост в 1989-90 годах был практически нулевым. Доход же на душу населения фактически снизился. Все это звучало как смертный приговор для Перестройки. Более того, участие в торгах на мировых рынках не помогло, но лишь ухудшило положение. Бюрократия воображала, что выход на мировой рынок решит их проблемы. Внешняя торговля выросла за десятилетие с 4 до 9% советского ВВП. Какое-то время это помогало, особенно в области технологий. Но это также породило и новые противоречия, не предвиденные недалекими московскими эмпириками. Долг СССР перед Западом, составлявший в 1983 году всего 9 миллиардов фунтов стерлингов, удвоился и составил 18 миллиардов фунтов стерлингов. Это было все еще довольно мало, по сравнению с размером советской экономики, но порождало тревожные сомнения в ответе на вопрос «чья возьмет?».

Экономический кризис дал о себе знать падением уровня жизни, очередями и нехваткой продуктов питания. Из 1000 товаров первой необходимости только четыре были постоянно доступны в магазинах. Таков был результат бюрократического хаоса. Был рекордный урожай, в особенности зерна и картофеля, но до магазинов они не доходили. Большие партии товаров придерживались в ожидании роста цен. В портах гнило продовольствие весом в миллион тонн. Профсоюзная газета «Труд» приводила в пример полки магазинов, которые должны были быть заполнены свежими фруктами и овощами, но на которых присутствовали только банки с болгарскими абрикосами. И это несмотря на рост сельскохозяйственного производства в 1984 году. Впоследствии ситуация ухудшилась. Согласно Soviet Weekly (8/11/90): «Ошеломляющие 70 миллионов человек, четверть населения сейчас живет на краю бедности».

Статья в «Правде» от 18 октября 1990 г. рисовала тревожную картину социальной и экономической дезинтеграции:

Ситуация продолжает ухудшаться. Объем производства падает, разрывается экономическая цепочка поставок. Усиливаются сепаратистские тенденции. Потребительский рынок находится в упадке. Дефицит бюджета и платежеспособность государства достигли критического уровня. Возросло антиобщественное поведение и преступность. Жизнь становится труднее, стимулы к работе ослабевают, рушится вера в будущее. Экономика находится в крайне опасном состоянии.

Нехватка продуктов питания и других товаров была повсеместной. Недовольство населения подогревалось осознанием того, что дефицит этот был искусственным — результатом халтуры и саботажа. Украденная из магазинов водка продавалась на черном рынке по завышенным ценам. Сигарет в магазинах не было, зато на фабриках их было множество. На складах гнило оставленное мясо. Спрос удовлетворялся только на 66%. В тот момент, когда товары появлялись в магазинах, люди скупали их про запас, тем самым увеличивая дефицит. Официальная пресса признавала, что «за последние четыре года с прилавков исчезло 13 тысяч единиц товара». (Soviet Weekly, 1/11/90.)

Расстроилась антиалкогольная кампания, и за водкой вновь встали длинные очереди. 22 августа 1990 года закипевший гнев и разочарование вылились через край. В Челябинске произошел бунт, спровоцированный перебоями в поставках алкоголя. Когда приехала милиция, на нее напала толпа, заставив отступить:

Затем милиция сомкнула щиты на манер древнеримской «черепахи», но даже эта самодельная крепость не смогла устоять перед натиском разъяренной толпы. Со всех сторон окружив милицию, хулиганы с близкого расстояния обрушили булыжники на войска. (Там же.)

Ситуацию в Челябинске усугубил разразившийся чуть позднее скандал с участием местного отделения партии: «Инспекторы общественного питания обнаружили тайный склад с деликатесами в штаб-квартире коммунистической партии». В той же статье признавалось, что «социальная и политическая ситуация во время водочного бунта была типичной для сегодняшней ситуации в нескольких советских городах». Другими словами, настроение масс достигало предела, и любое происшествие могло спровоцировать взрыв. Это также показывало, что массы начали терять страх перед репрессивными силами государства. Но в отсутствие серьезной альтернативы, революционной партии и программы, недовольство масс не находило полезного выражения.

Столкнувшись с тупиком, в который попал режим, возрастающая часть бюрократии начинала искать ответов у Запада, который все еще переживал экономический подъем, временный и искусственный. Представителям бюрократической элиты доводилось общаться с миллионерами, дипломатами и президентами во время их все более частых визитов на Запад. Они противопоставляли это блестящее зрелище картине тупика и застоя в их стране, и сравнение казалось им далеко не лестным. Так, постепенно идея Западной модели начала укореняться в определенной части бюрократии.

Подобные вещи показывали полнейшую идейную несостоятельность руководителей Советского Союза и КПСС. Мелкие внушатели, такие как Горбачев и Шеварднадзе, постоянно попадали впросак. Как и все бюрократы, они подбирали для своих речей крупицы искаженной ерунды, которая в их студенческие годы выдавалась в СССР за марксизм-ленинизм. Но настоящий марксизм был для них закрытой книгой. Полное отсутствие у них классовой точки зрения демонстрировалось типично мещанскими замечаниями Горбачева о том, что капиталисты «тоже люди». Другими словами, появлялась возможность разговаривать с западными лидерами «на равных» и улаживать разногласия у камина, как если бы все это было личным делом, а не вопросом непримиримых различий между двумя несовместимыми друг с другом общественными системами!

Они были не единственными, кто пожелал покинул корабль. Лидер болгарских «коммунистов» Тодор Живков признал в 1990 году, что долгое время считал социализм мертвым и непрактичным. Ярузельский, автор сталинистского переворота, сказал, что все это было ужасной ошибкой, и извинился перед польским народом! Он тоже внезапно осознал, что «капитализм — единственный выход». Такое отступничество было для этих людей логичным шагом. В конце концов, на практике они давно порвали с социализмом. Это было предсказано Троцким полвека назад, когда он писал, что бюрократия не удовлетвориться узурпированной ей властью и привилегиями, но будет стремиться укрепить свое положение и положение своих детей, превратившись в частных капиталистов.

Поначалу Горбачев пытался сопротивляться требованиям быстрого продвижения к капитализму со стороны радикалов. Рыжков придерживался аналогичной позиции, выступая за сохранение основного ядра экономики в руках государства, но с допущением элементов рынка. Горбачев постоянно колебался между противоположными крыльями бюрократии. Между тем генералов все больше беспокоил Союзный договор и угроза существованию СССР. Наконец, к концу 1990 года Горбачев опубликовал наброски своего плана, являвшего собой безнадежную смесь благих намерений и противоречивых идей.

Стабилизацию валюты предлагалось достигнуть за счет фонда с твердой валютой для финансирования внешней торговли. Предлагалась денационализация, но только малых предприятий, и исключительно постепенно; придание гибкости ценам; децентрализация (но с сохранением СССР) и, конечно же, дерегулирование заработной платы. И последнее, но не менее важное: сбалансированный бюджет с дефицитом менее чем в 3% ВВП (именно это предусматривают для стран ЕС Маастрихтские условия, которые практически невозможно выполнить) под строгим кредитным контролем. Его вывод был привычно оптимистичен: «Должна возникнуть сбалансированная экономика с рынком, насыщенным потребительскими товарами и услугами». Но то был оптимизм человека, делавшего шаг с обрыва.

Горбачев продолжал на словах рассуждать о «социализме» и «коммунизме», но все его поведение указывало на то, что веры в них у него было ни грамма. Хорошо показано это было в одном интервью британскому телевидению, когда он повторил абсурдный миф о том, что в России было бы все хорошо, если бы только Февральская революция удалась! Это показывает его полное непонимание ни Февральской, ни Октябрьской революции. Мы уже обсуждали этот вопрос в ином месте, поэтому нет необходимости останавливаться на нем подробно. Но хуже позора быть не может, чем вид генсек КПСС, способного повторять такую вопиющую чушь спустя 70 лет после Октября.

Публично прославляя Горбачева, Рейган и другие западные лидеры, должно быть, хорошо смеялись за его спиной. Сухие расчетливые американские политики и дипломаты, должно быть, недоверчиво потирали глаза! Этот случайный мелкобуржуазный элемент был быстро вовлечен в капитулянтскую игру, навязанную этими господами, стремившимися задушить Советский Союз и поставить его на колени. По сей день Горбачев продолжает питать иллюзии в отношении «западной демократии», или, точнее, «демократии как таковой», что типично для реформиста среднего класса, который воображает, что может примирить антагонистические классы. И, как и в случае с Горбачевым, видимость «практического реализма» — всего лишь фиговый листок, прикрывающий самое жалкое бессилие.

По всей видимости, Горбачев не хотел реставрации капитализма в России, но он подготовил почву для нее. Как только Ельцин, стоявший во главе фракции нарождавшейся буржуазии, уверенно уселся в седло, Горбачева оттолкнули в сторону. Тем не менее, он вполне готов был признать fait accompli (фр. «свершившийся факт») так называемой реформы, бессильно рыдая о ее ужасных последствиях. В этом смысле он, помимо всего прочего, является копией социал-демократических лидеров на Западе, которые готовы принять капитализм, но не любят всего того, что неизбежно им порождается.

Демагогия Ельцина

Еще в самом начале горбачевских реформ мы предсказывали, что прежде чем исчерпать себя, таковые смогут дать временный эффект на протяжении нескольких лет. Нам было ясно, что Горбачев либо повернет обратно к централизации и репрессиям, или даже будет смещен, как это произошло с Хрущевым. Фундаментальным изъяном в реформах Горбачева было то, что экономическое развитие предполагалось достичь в основном за счет рабочего класса, как это делалось на Западе, посредством форсирования, договоренностей о нормах выработки, сокращения субсидий и даже закрытия заводов. Ироничный факт — ужасный беспорядок, в котором пребывала советская экономика, сопровождался попытками экономических советников Горбачева подражать шарлатанам с Запада, выступавшим за внедрение рыночных элементов как раз в тот самый момент, когда вся мировая капиталистическая система начинала трещать по швам. Лишенные марксистского понимания происходящего, они были впечатлены экономическим подъемом 1982-1990 годов, благодаря исторической случайности, совпавшего с периодом кризиса в СССР.

В тот период существовала часть бюрократии, желавшая возврата к «старым добрым временам» капитализма. Разочарованные тупиковой ситуацией, в которую попал сталинизм, они все больше подпадали под влияние экономического подъема на Западе. К тому моменту бюрократический хаос и саботаж привели к тому, что, по мнению официальных экономистов, 13% советских заводов фактически являлись убыточными. Ответ таких элементов, как экономист Абель Аганбегян, вторящих тэтчеристским монетаристам на Западе, заключался в том, чтобы позволить тысячам фабрик сыграть в ящик! Те же люди утверждали, что субсидии на питание и арендную плату слишком накладны, и от них необходимо избавиться, чтобы позволить ценам выйти на нужный уровень. Спустя несколько лет этот совет был претворен в жизнь с разрушительными для российского народа последствиями. Но пока Горбачев не был готов пойти по этому пути, опасаясь ответной реакции масс.

Борис Ельцин, амбициозный аппаратчик из Свердловска, заявлял о себе как о наиболее откровенном стороннике Перестройки. Прирожденный демагог, склонный к театральным жестам, Ельцин часто ездил на общественном транспорте и посещал рынки. Он даже поехал в Кремль на метро, ​​отказавшись от услуг своего официального шофера и лимузина, и громко протестовал против бюрократических привилегий. Это, несомненно, принесло ему в то время определенную популярность в Москве, где его демагогические атаки на коррупцию получили широкий резонанс.

Удушающий бюрократический контроль нанес такой ущерб, что без массовой коррупции и манипуляций на черном рынке (или с помощью блата, как это называют русские) экономика остановилась бы раньше. Это было хорошо известно рабочим и открыто признавалось Горбачевым, заявившим вскоре после получения верховного поста: «Попробуйте отремонтировать свою квартиру — вам придется найти калымщика, который сделает это за вас, и которому придется украсть материалы со строительной площадки». (Financial Times, 2/7/86.)

Даже в Москве было невозможно получить такие элементарные услуги, как сантехническое обслуживание, без обращения к блату. То же самое верно и для других городов и регионов, о чем свидетельствует выступление Ельцина на съезде партии в 1986 году.

Он [Ельцин] спросил, почему секретариат ЦК в руководящем центре Советского Союза ничего не делал с широко распространившейся коррупцией в Узбекистане и Киргизии. (Две центральноазиатские республики, где ранее было снято все партийное руководство) «Почему» — спросил г-н Ельцин, — «одни и те же проблемы всплывали в течение пяти лет на партийных съездах? Почему по прошествии стольких лет нам не удалось вырвать из своей жизни корни бюрократии, социальной несправедливости и злоупотреблений?»… Г-н Ельцин сказал, что в Москве, городе с восьмимиллионным населением, экономика находится в застое, в ненадлежащем состоянии пребывает общественный транспорт, магазины, здравоохранение. Он прямо обвинил в этом предыдущих руководителей города. (Financial Times, 28/2/86.)

В другой реплике к Съезду Ельцин сказал:

В течение ряда лет весь сектор розничной торговли переживал период коррупции, и сегодня мы пожинаем ее плоды. Если мы не сможем решить кадровую проблему, если мы не сможем избавиться от нечестных людей и очистить всю отрасль, у нас будет дефицит, регулярный искусственный дефицит. (The Guardian, 29/1/86.)

Ельцин отправил в отставку не менее 40% партийных работников в Москве, но это не помогло разрешить хаотичную ситуацию, которую он описал на съезде, и не помешало большому количеству уволенных за взяточничество тайно получить другие должности в кратчайшие сроки. В то же время кампания Ельцина фактически ухудшила экономическую ситуацию в Москве, так как коррупция и черный рынок были той смазкой, что поддерживала работу бюрократически управляемой экономики. Даже поставка сырья на фабрики часто зависели от успеха нелегальных махинаций, направленных на обход препятствий, порождаемых бюрократической системой.

Этот опыт еще раз доказал, что бетонную стену, в которую уперлась антикоррупционная кампания, можно было сломать только путем полного демонтажа бюрократического государства и введения рабочей демократии. Это подразумевало политическую революцию. Не сумев даже помыслить об этом, Ельцин и его соратники предпочли двигаться в сторону капитализма. Однако «популистские» меры Ельцина оскорбляли консервативную часть бюрократии, опасавшуюся, что политика гласности выйдет из-под контроля. Увольнение Ельцина в ноябре 1987 г. явилось четким указанием на то, что реформы Горбачева столкнулись с трудностями.

Ельцин демагогически делал вид, что выступает за равенство, используя это как средство увеличения своей популярности. Но что случилось потом? В настоящее время этот господин и его друзья разграбили российское государство. Под властью этого «эгалитариста» семь баснословно богатых гангстеров владеют и контролируют половину страны, в то время как десятки миллионов россиян живут в бедности, месяцами не получая зарплаты. Замечательное равенство! На самом деле неравенство в современной России не только больше того, что было раньше, но и намного выше неравенства, существующего в развитых капиталистических странах. Все это гораздо больше похоже на ситуацию, имевшую место при режиме «кланового капитализма» Маркоса на Филиппинах, чем на презентабельные капиталистические режимы Западной Европы, Америки или Японии. Факт этот не упускает из виду рабочий класс, который делает свои собственные выводы. И никогда не стоит забывать, чем кончил режим Маркоса.

Иллюзии относительно Горбачева

Кажется невероятным, сколько левых было очаровано Горбачевым. Не только правые и левые реформисты, но даже некоторые самозваные «троцкисты» не выдерживали и воздавали хвалу этому «великому реформатору и государственному деятелю». Люди эти не могли отличить тень от того, кто ее отбрасывал. В действительности же Горбачев отстаивал интересы правящей касты. Верно, что образ его отличался от образа старых сталинистских вождей. Но разница эта заключалась в облике, не в содержании.

Горбачев был бюрократом красноречивым, образованным и много путешествовавшим, что отличало его от грубых, узколобых и невежественных выскочек сталинских времен. Он понимал, в каком тупике оказалась бюрократическая система. Ничего с этим нельзя было сделать без участия масс, без их энтузиазма. Верно это даже и для капитализма. Большинство крупных заводов встало бы, если бы рабочие не использовали свой ум и инициативность, иногда нарушая правила, чтобы обеспечить работу машин. Сотни миллионов фунтов стерлингов приносят ежегодно «ящики для предложений» в Британии. Это показывает огромный потенциал системы, основанной на рабочем контроле и управлении, где в полной мере будет править бал творчество, интеллект и инициатива рабочих.

Многие питали иллюзии, что российская бюрократия способна реформировать себя. Одним из таких был Рой Медведев, талантливый историк, который, хотя и проявил большое личное мужество в противостоянии режиму, но не сумел выработать действительно последовательный марксистский анализ и угодил в ловушку. Рой Медведев представлял «левое» крыло бюрократии. Он хотел, чтобы режим провел реформирование строго законным конституционным образом.

Что касается путей и средств политической борьбы, то они должны быть абсолютно законными и конституционными. Существуют определенные экстремистские группы, которые верят в использование незаконных методов, включая, например, организацию подпольных типографий. (Medvedev, On Socialist Democracy, p. 314.)

Затем он цитирует одного из своих оппонентов, который, очевидным образом, правильно оценил бюрократию:

Вы полагаете, что руководство поддержало бы определенную степень демократизации, но это привело бы к упразднению данного руководства, и вся политическая история подтверждает нереальность таких ожиданий. Ни одно правительство не уходит добровольно. Ваши идеи вредны, поскольку создают иллюзии относительно легкости реализации предложенной вами программы реформ. Вы предполагаете, что в связи с изменением социальных и политических условий свежие силы станут частью «аппарата» и преобразуют его бюрократический стиль управления. Но это лишь поддерживает ложное представление об автоматическом и спонтанном процессе — в действительности эти свежие силы, несомненно, встретят ожесточенное сопротивление. (Там же, с. 313.)

И вновь Медведев говорит больше, чем хотел, утверждая:

Поспешная реформа может также создать проблемы с социалистическим блоком (как показал опыт Чехословакии) (Там же, с. 314.)

Несомненно, что любое движение рабочего класса, ставящее себе цель сбросить ярмо бюрократии, «создаст проблемы». Но представлять, что правящая каста сдастся без боя, значит всего лишь принимать желаемое за действительное.

Другой пример — Исаак Дойчер. Его имя часто связывают с именем Троцкого в связи с его трехтомной биографией великого революционера. Но политически эти два человека были чрезвычайно далеки друг от друга. В написанной Дойчером политической биографии Сталина тот пытается прославлять последнего. Вместо изображения вождя контрреволюционной бюрократии, мы видим образ своего рода великого, неправильно понятого революционера:

Сталин был одновременно вождем и эксплуататором трагической, противоречивой, но творческой революции. Как и Кромвель, он олицетворял непрерывность революции, проходящей через все свои фазы и метаморфозы, хотя на первом этапе его роль была менее заметной. Подобно Робеспьеру, он обескровил свою партию; и, подобно Наполеону, построил свою полуконсервативную и полуреволюционную империю и перенес революцию за пределы своей страны… Но чтобы сохранить ее («лучшую часть достижений Сталина») для будущего и в полной мере оценить ее, истории, возможно, еще придется подчистить и придать новую форму достижениям Сталина так же строго, как когда-то она подчистила и придала новую форму достижениям Английской революции после Кромвеля и Французской после Наполеона.(I. Deutscher, Stalin: a political biography, pp. 569-70.)

Дойчер не понял ни Троцкого, ни его огромный вклад в марксизм — анализ сталинизма. То, что верно в трилогии Дойчера о Троцком, он позаимствовал у самого Троцкого, его же собственные попытки теоретизирования не имеют никакой ценности. Он расценивает «фиаско Троцкого с Четвертым интернационалом» и «его возню с реформами и революцией в СССР» как простую фантазию. (Там же, стр. 513.) В действительности, без понимания идей Троцкого о сталинизме невозможно понять, что происходит сегодня в бывшем Советском Союзе. Его идеи не только не были «возней», но и полностью подтвердились последующими событиями. Сказать то же самое о прогнозе самого Исаака Дойчера не представляется возможным.

После смерти Сталина Дойчер приветствовал так называемую десталинизацию Хрущева как большой шаг вперед. Ниже заключение Дойчера в третьем томе биографии Троцкого:

Ясно, что даже при сталинизме советское общество достигло огромного прогресса во многих областях и что этот прогресс, неотделимый от его национализированной и плановой экономики, разрушал и размывал сталинизм изнутри. Во времена Троцкого было еще рано подводить итог этому развитию — его попытки совершить это были не безошибочными; и баланс еще не совсем ясен даже четверть века спустя. Но очевидно, что советское общество стремится, и не без успеха, избавиться от тяжелых долгов и развивать огромные преимущества, которые оно унаследовало от сталинской эры. В Советском Союзе в начале 60-х годов куда меньше бедности, куда меньше неравенства и угнетения, чем в начале 30-х. Контраст настолько разителен, что было бы анахронизмом говорить о «новом тоталитарном рабстве, установленном бюрократическим коллективизмом» …Предметом спора все еще является тема: советская бюрократия — это «новый класс» или необходима реформа или революция, чтобы положить конец ее деспотическому правлению; бесспорно, что реформы первого постсталинского десятилетия, как бы неадекватны и противоречивы они ни были, очень сократили и ограничили бюрократический деспотизм и что свежие течения народных чаяний работают на перестройку советского общества. (И. Дойчер, Троцкий. Изгнанный пророк. 1929–1940)

С самого начала Дойчер питал иллюзию, что бюрократия способна «дебюрократизироваться» и ввести социализм, что было фундаментальной ошибкой с его стороны. Ни один правящий класс или каста в истории не отдавали свою власть и привилегии без борьбы. Троцкий был в тысячу раз более близок к истине, когда прогнозировал, что бюрократия не передаст власть рабочему классу, но обратится к капитализму как к средству укрепления своих привилегий. Еще большую актуальность это приобрело в контексте временного экономического подъема на Западе, совпавшего с реформами Горбачева.

Главный тезис Дойчера имеет всецело формалистский и немарксистский характер. Если бюрократия выросла из условий российской отсталости, размышляет он, то по мере достижения более высокого экономического и культурного уровня она сама по себе исчезнет. Здесь игнорируется фундаментальное общественное противоречие — классовое. В классовом обществе, с рождением государства последнее приобретает собственный импульс и самостоятельную жизнь. Вся история демонстрирует прямо противоположное тезисам Дойчера. В критический момент, когда производительные силы перерастают существующие отношения собственности, правящий класс и его государство любыми способами пытаются согласоваться с логикой исторического процесса. Они борются за сохранение своей власти и привилегий, даже когда те входят в вопиющее противоречие с потребностями прогресса. Капиталистическая система уже долгое время выполняет функцию тормоза развития производительных сил, но это нисколько не значит, что класс капиталистов добровольно капитулирует перед пролетариатом!

Развитие производительных сил не определяет автоматически природу государства. Если бы это было так, революция была бы излишней, не только в России. Вся история человечества была бы плавной, постепенной эволюцией в сторону прогресса — о чем каждый школьник знает, что это не так. Неизбежность революции вытекает именно из того факта, что ни один класс или каста не сдавали позиции добровольно. Российская бюрократия — не исключение, особенно после того, как Сталин уничтожил представителей Октября. То, каким образом бюрократия установила свое господство — через море крови в ходе чисток — показывало, что эта правящая каста не остановится ни перед чем, чтобы удержаться у власти. Как выразился об этом Троцкий:

Ни один дьявол еще не обстригал добровольно своих когтей. Советская бюрократия не сдаст без боя своих позиций. Развитие явно ведет на путь революции. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Вся аргументация Дойчера в полной мере соответствует традициям меньшевизма. Здесь работает та же логика, что и в случае реформизма, пытающегося показать, что революция в целом является вещью неудобной и нежелательной. Его «реализм» — по сути, грубый эмпиризм, не понимающий исторического процесса. Тот же самый менталитет ведет социал-демократических лидеров Запада к отказу от социализма и окончательному смещению в сторону рыночной экономики, то есть от реформ к контрреформам. Так, мнимый реализм оказывается наихудшей утопией.

Представление Дойчера о самореформировании бюрократии давало утешительную надежду радикальным «друзьям» Советского Союза, мечту о безболезненном переходе к социализму. В действительности же без массового движения рабочего класса достичь этого невозможно. Успех или неудача зависели не от желания и доброй воли бюрократии, а исключительно от готовности рабочего класса бороться за свое освобождение. Опыт Венгрии показывает, что массовое революционное движение рабочего класса может привести к расколу в рядах бюрократии и склонить значительное количество народа на сторону политической революции. Напротив, так называемые реформы Горбачева, нацеленные на предотвращение революции снизу и сохранение власти бюрократии, просто подготовили почву для перехода значительной ее части к капитализму, а не к ликвидации ее привилегий. В настоящее время теории Дойчера не представляют даже исторического интереса. Справедливости ради, следует добавить, что вдова Исаака Дойчера, Тамара Дойчер, в телевизионной программе BBC незадолго до своей смерти, имела смелость публично признать, что Троцкий оказался прав в этом вопросе.

Оглядываясь назад на тот период, кажется невозможным, чтобы кто-либо с элементарными познаниями в российской истории, не говоря уже о марксизме, мог питать хоть какие-либо иллюзии в отношении Горбачева и его политики. И все же у нас имелись так называемые марксисты, восхвалявшие Горбачева и даже приезжавшие в Москву, чтобы стать свидетелями странного зрелища «самоустранения» бюрократии! Конечно, сторонников теории государственного капитализма все это не впечатляло, поскольку, по их мнению, капитализм в России уже существовал. Спрашивается, к чему тогда был весь этот шум?

Когда все другие тенденции прославляли Горбачева как великого спасителя, лишь мы указывали на то, что реформы его обречены на провал, и характеризовали его как случайную мелкобуржуазную фигуру, обреченную на то, чтобы вскоре быть оттесненной в сторону. Действительно, мы считали, что произойдет это в результате политической революции, а не в ходе движения в направлении капитализма, что на том этапе мы ошибочно считали исключенным. Единственный способ, который бы решил создавшуюся проблему, — восстановление ленинского режима рабочего контроля и управления, который несложно было бы реализовать на базе развитой экономики, существующей сейчас в России. Но это было последнее, что намеревался осуществить Горбачев! Вместо того, чтобы улучшить положение дел, реформы Горбачева внесли еще один элемент дестабилизации, ускорив распад системы. Только две альтернативы были возможны. В отсутствие движения рабочего класса в направлении политической революции баланс резко сместился в сторону движения к капитализму.