[КНИГА] Россия: от революции к контрреволюции (Тед Грант)

ГЛАВА II. ВОСХОЖДЕНИЕ СТАЛИНИЗМА

Марксистская теория государства
Полугосударство
Старая государственная машина
Истоки бюрократии
Ленин против Сталина
Бюрократическая реакция
Объединенная оппозиция
Почему Троцкий не взял власть?
Роль личности

Марксистская теория государства

Теперь мы, на расчищенном от исторического хлама пути, будем строить мощное, светлое здание социалистического общества. (В.И.Ленин, 18 января 1918 года)

Чтобы разобраться с процессом развития СССР и тем, что происходит уже в наши дни, необходимо прежде всего понять теорию социализма Карла Маркса и то, каким образом большевистское правительство пыталось реализовать эту концепцию. В отличие от идей утопических социалистов, таких как Роберт Оуэн, Сен-Симон и Фурье, марксизм основывается на научном видении социализма. Согласно марксизму, ключом к пониманию изменений в любом обществе является анализ развития его производительных сил: рабочей силы, промышленности, сельского хозяйства, науки и техники. Каждая новая общественно-экономическая формация — рабовладельческий строй, феодализм и капитализм — способствовала развитию человеческого общества через развитие производительных сил.

С появлением у людей возможности производить излишки сверх потребностей каждодневного выживания, длительный период первобытного коммунизма — самой ранней фазы развития человечества, когда классы, частная собственность и государство не существовали, — сменился классовым обществом. Тогда разделение общества на классы стало экономической необходимостью. В широком историческом контексте возникновение классового общества было революционным явлением в том смысле, что оно освободило привилегированную часть населения — правящий класс — от бремени непосредственного труда, предоставив ему свободное время, необходимое для развития искусства, науки и культуры. Классовое общество, несмотря на присущую ему безжалостную эксплуатацию и неравенство, — неизбежное зло, создающее материальные предпосылки для будущего бесклассового общества.

В некотором смысле социалистическое общество — это возврат к первобытному коммунизму, но на значительно более высоком уровне производства. Обязательными условиями для построения бесклассового общества станет упразднение всех атрибутов классового общества, в особенности неравенства и нужды. Было бы абсурдом рассуждать о ликвидации классов в обществе, где господствует неравенство, нищета и взаимная борьба за существование. Подобное допущение содержит в себе явное противоречие. Социализм может возникнуть только на определенном этапе эволюции человеческого общества, при определенном уровне развития производительных сил.

Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. (К.Маркс, Предисловие к «К критике политической экономии»)

В отличие от утопических социалистов начала девятнадцатого века, рассматривавших социализм как преимущественно этический вопрос, как строй, который просвещенные люди могли бы при желании установить в любой момент истории, Маркс и Энгельс считали, что корень проблемы — в уровне развития общества. Предпосылкой для установления бесклассового общества является должный уровень развития производительных сил, благодаря которому становится возможным изобилие производимых продуктов. Маркс и Энгельс видели в этом задачу социалистической плановой экономики. Для марксизма историческая миссия капитализма — высшей ступени классового общества — состояла в том, чтобы обеспечить во всем мире материальные предпосылки для установления социализма и уничтожения классов. Социализм для них был не просто «хорошей идеей», а закономерным последующим этапом развития человеческого общества.

Историческая миссия капитализма состояла в том, чтобы устранить феодальную замкнутость и ограниченность, развить современную индустриальную экономику и создать глобальный рынок с мировым разделением труда. При этом он взрастил своего собственного палача — современный пролетариат. В этом и заключается набросок сценария, сделанный Марксом и Энгельсом еще 150 лет назад на страницах «Манифеста коммунистической партии». Сегодняшнее развитие капитализма подтверждает этот прогноз. Одновременно с концентрацией капитала в руках небольшой группы капиталистов происходило значительное сокращение крестьянства, рабочий класс же разросся до колоссальных масштабов, составив большинство населения в развитых и даже во многих развивающихся странах. Равным образом капитализм породил мировой рынок, неразрывно связавший с собой все страны мира. По сути материальная основа для построения социалистического общества существовала в мировом масштабе с начала Первой мировой войны. Те огромные фабрики и заводы, превратившиеся сегодня в транснациональные корпорации, могли бы создать мир всеобщего изобилия, если бы находились в государственной собственности, под демократическим рабочим контролем на национальном и международном уровнях.

В настоящее время концентрация капитала в мировом масштабе достигла такого уровня, что всего лишь 500 транснациональных корпораций занимают 90% глобального рынка. В частности, сегодня для полного удовлетворения мирового спроса на химикаты достаточно ресурсов только одной компании, Imperial Chemical Industries. То же самое можно сказать и о многих других отраслях промышленности. Однако капитализм, как прогрессивная система, достиг своего потолка. Частная собственность и национальное государство превращаются в смирительные рубашки, препятствующие дальнейшему развитию производительных сил и всего общества. Две мировые войны, которые поставили нас на грань вымирания, постоянно существующая массовая безработица и все чаще повторяющиеся кризисы перепроизводства — наглядные свидетельствами тупиковости этой системы. Как экономическая система капитализм в прошлом дал толчок к революции в развитии производительных сил; теперь же он выступает в качестве громадной преграды на пути прогресса. В неутомимой жажде наживы капитализм угрожает разграбить мировые природные ресурсы и, в конечном итоге, уничтожить планету. Только международное планирование производительных сил может вывести общество из этого тупика. Маркс полагал, что задачи социалистической революции лягут в первую очередь на плечи рабочего класса экономически и культурно развитых стран Западной Европы. По словам Л.Д.Троцкого:

К тому же Маркс ожидал, что социалистическую революцию начнет француз, немец продолжит, англичанин закончит; что касается русского, то он оставался в далеком арьергарде. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Общество не может сразу перейти от капитализма к бесклассовому обществу. Материальное и культурное наследие капиталистического общества не позволяет ему это сделать. В мире слишком много нужды и неравенства, которые нельзя преодолеть одномоментно. После свершения социалистической революции необходим переходный период, который подготовит необходимую почву для сверхизобилия и бесклассового общества. Маркс называл эту первую стадию нового общества «низшей фазой коммунизма», в противовес «высшей фазе коммунизма», где исчезнут последние следы материального неравенства. В этом смысле социализм и коммунизм противопоставляются как «низшая» и «высшая» ступень нового общества. Рассуждая о начальной ступени коммунизма, Маркс пишет:

Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло. (К. Маркс, Критика Готской программы)

Однако для Маркса — и это ключевой момент — такая «низшая» стадия коммунизма с самого начала находится на более высоком уровне экономического развития, чем самый развитый и продвинутый капитализм. Почему это столь важно? Потому что без масштабного развития производительных сил вернется нужда, а вместе с ней и ежедневная борьба за существование. Как объяснял Маркс, такое положение дел угрожало бы обществу деградацией:

С другой стороны, это развитие производительных сил (вместе с которым уже дано эмпирическое осуществление всемирно-исторического, а не узко местного, бытия людей) является абсолютно необходимой практической предпосылкой еще и потому, что без него имеет место лишь всеобщее распространение бедности; а при крайней нужде должна была бы снова начаться борьба за необходимые предметы и, значит, должна была бы воскреснуть вся старая мерзость. (К.Маркс, Немецкая идеология)

Главная причина того, что социализм должен иметь международный характер, — это международный характер самой капиталистической системы. Никакая отдельная страна не владеет достаточной материальной основой для создания нового бесклассового общества и полного преодоления бедности и нужды, унаследованных от капитализма. Даже возникшая Советская Америка, несмотря на свою колоссальную экономическую мощь, не смогла бы совершить мгновенный прыжок в социалистическое общество. Она оказалась бы неспособна дать каждому по его потребностям. Поэтому необходим переходный режим — демократическое рабочее государство, ключевой задачей которого станет ускорение развития производительных сил и ликвидация остатков классового общества. Такое рабочее государство Маркс описывал термином «диктатура пролетариата».

Под этим (множество раз злоупотреблявшимся) термином Маркс и Энгельс подразумевали демократическое правление большинства, направленное на преодоление сопротивления эксплуататорского меньшинства. Термин основывался на исторической аналогии с диктатурой Древнего Рима, когда правительству в течение некоторого временного периода (во время войны) предоставлялись исключительные полномочия. Сейчас, по итогам правления Гитлера и Сталина, слово «диктатура» полностью дискредитировано. Теперь этот термин в понимании людей стойко ассоциируется с тоталитаризмом — с тем, что не имеет никакого отношения к идеям Маркса и Энгельса. Во времена Маркса данный термин был свободен от подобных коннотаций и считался синонимом правления рабочего класса. В сущности, с марксистской точки зрения, диктатура пролетариата есть синоним рабочей демократии.

«Между капиталистическим и коммунистическим обществом, — констатирует Маркс, — лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата». В понимании величайших теоретиков-марксистов, задача социалистической революции — привести рабочий класс к власти, уничтожив старую машину капиталистического государства. Последняя есть репрессивный орган, призванный удерживать рабочий класс в подчинении. Маркс объяснял, что капиталистическое государство, опирающееся на государственную бюрократию, не может служить интересам новой власти. Именно поэтому от него необходимо избавиться. Новое же государство, созданное рабочим классом, будет отличаться от всех когда-либо существовавших в истории.

Полугосударство

Государство как орган классового господства получил свое развитие с появлением классового общества. Процесс этот был подробно объяснен Энгельсом в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В обычное время государство служит интересам господствующего класса. Оно укреплялось и совершенствовалось как орган классовой власти, охраняющей интересы и полномочия правящего класса. Государство существует для удержания большинства во власти меньшинства. Новое, рабочее государство, напротив, в отличие от всех предыдущих форм государства, стремится не подавлять большинство населения, а всего лишь держать в узде крошечную горстку вчерашних капиталистов и землевладельцев. Для этой цели совершенно не нужно государство с мощным бюрократическим аппаратом. Напротив — рабочее государство служит интересам большинства населения и, в сущности, является полугосударством.

По мере того как ликвидируются классы и неравенство, и само это «полугосударство» также растворяется в обществе.

Особый аппарат, особая машина для подавления, «государство» еще необходимо, но это уже переходное государство, это уже не государство в собственном смысле, ибо подавление меньшинства эксплуататоров большинством вчерашних наемных рабов дело настолько, сравнительно, легкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наемных рабочих, что оно обойдется человечеству гораздо дешевле. И оно совместимо с распространением демократии на такое подавляющее большинство населения, что надобность в особой машине для подавления начинает исчезать. (В.Ленин, Государство и революция)

Государство — пережиток классового общества, и ему суждено «отмереть» с приходом бесклассового общества. Следовательно, в интересах пролетариата находится скорейшее уничтожение подобных пережитков капитализма. Произойдет это по мере того, как производительные силы достигнут того уровня, когда возможным станет устранить нужду, а также обеспечить каждому удовлетворение его материальных потребностей.

В «Анти-Дюринге» Энгельс пишет:

С того времени, когда не будет ни одного общественного класса, который надо бы было держать в подавлении, с того времени, когда исчезнут вместе с классовым господством, вместе с борьбой за отдельное существование, порождаемой теперешней анархией в производстве, те столкновения и эксцессы, которые проистекают из этой борьбы, — с этого времени нечего будет подавлять, не будет и надобности в особой силе для подавления, в государстве.

Для того, чтобы исчезло государство, должно исчезнуть «классовое господство вместе с борьбой за отдельное существование». К этому моменту общество должно достигнуть такой ступени развития, на которой оно сможет обеспечить соблюдение принципа «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

Отмирать рабочее государство начинает с самого момента своего появления. Несмотря на фантазии анархистов, государство, деньги и буржуазная семья не могут быть уничтожены в одночасье. Отправить их, по выражению Энгельса, в «музей древностей» можно будет только тогда, когда материальные условия будут для этого достаточно развиты. Они должны исчерпать свою историческую миссию, их невозможно отменить в административном порядке. До того задача государства состоит в создании таких условий. Поначалу рабочее государство не может позволить каждому работать «в соответствии со своими способностями» сколько ему захочется, не может оно и вознаграждать всех «в соответствии с их потребностями», независимо от выполняемой ими работы.

Прежде всего, рабочее государство выступает мощным рычагом стимулирования производства. Возможно это только при применении методов наемного труда, выработанных капитализмом. Поскольку нельзя сразу удовлетворить все нужды людей и недостаток ресурсов будет сохраняться в течение определенного периода, доля каждого в производимом продукте будет определяться на основании получаемой им заработной платы. Иными словами, рабочее государство с самого начала будет вынуждено охранять неравенство в оплате труда, т.е. буржуазные нормы распределения. После выделения определенной доли имеющихся средств на производство и социальное обеспечение, их остаток будет распределен в виде заработной платы. В этом вопросе Маркс исправлял ошибку Лассаля, заключавшуюся в том, что новое общество сразу же сможет гарантировать «равное право каждого на равный продукт труда». Маркс писал, что «равное право» на самом деле есть нарушение принципа равенства и несправедливость, унаследованная от ситуации, когда существует нужда и классовое общество.

Но что касается распределения последних [средств потребления] между отдельными производителями, то здесь господствует тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами: известное количество труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой. Поэтому равное право здесь по принципу все еще является правом буржуазным, хотя принцип и практика здесь уже не противоречат друг другу, тогда как при товарообмене обмен эквивалентами существует лишь в среднем, а не в каждом отдельном случае. (К. Маркс, Критика Готской программы)

Первая фаза нового общества еще не сможет обеспечить полное равенство: будут по-прежнему существовать различия в доходах, хотя разрыв между самой высокой и самой низкой заработной платой будет существенным образом сокращен.

Но один человек физически или умственно превосходит другого и, стало быть, доставляет за то же время большее количество труда или же способен работать дольше; а труд, для того чтобы он мог служить мерой, должен быть определен по длительности или по интенсивности, иначе он перестал бы быть мерой. Это равное право есть неравное право для неравного труда. Оно не признает никаких классовых различий, потому что каждый является только рабочим, как и все другие; но оно молчаливо признает неравную индивидуальную одаренность, а следовательно, и неравную работоспособность естественными привилегиями. Поэтому оно по своему содержанию есть право неравенства, как всякое право. По своей природе право может состоять лишь в применении равной меры…(К. Маркс, Критика Готской программы)

Другими словами, затраты трудовой энергии работников вознаграждаются посредством заработной платы. При этом не учитывается разница в потребностях людей. Маркс продолжает рассматривать различия между одним и другим рабочим: «Один рабочий женат, другой нет, у одного больше детей, у другого меньше, и так далее. При равном труде и, следовательно, при равном участии в общественном потребительном фонде один получит на самом деле больше, чем другой, окажется богаче другого и тому подобное. Чтобы избежать всего этого, право, вместо того чтобы быть равным, должно бы быть неравным».

Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества.(К. Маркс, Критика Готской программы, мой курсив)

Другими словами, первая стадия коммунизма (социализм) еще не может обеспечить полную справедливость и равенство: различия, которые могут казаться несправедливыми, в имуществе и доходах, все еще будут существовать в течение определенного периода, хотя общий уровень жизни и будет значительно повышен. Общество не может на этом этапе позволить всем работать «по способностям» и при этом вознаграждать всех «по потребностям», вне зависимости от того, какую работу они выполняют. Задача рабочего государства — контролировать соотношения между этими двумя антагонистическими элементами, обеспечив в конечном итоге доминирование социалистических тенденций и ликвидацию государства.

Таким образом, новое государство приобретает двойственный характер: социалистический в той мере, в какой оно защищает национализированные формы собственности, и буржуазный в той мере, в какой распределение товаров и услуг осуществляется капиталистическими методами оплаты труда. Однако использование буржуазных норм распределения позволит производительным силы развиться и в конечном счете сослужить социалистическим целям. Тем не менее, как указывает Ленин, эксплуатация человека человеком станет невозможной, поскольку средства производства станут общественной собственностью. Данный факт не избавляет от пороков распределения и неравенства, свойственных буржуазному праву. Ликвидации капитализма не обеспечивает материальной основы для появления бесклассового общества. Она представляет собой лишь средство для достижения этой цели. А рабочее государство — полугосударство — определит себя на стражу этого буржуазного права, из-за которого все еще сохраняется определенное общественное неравенство. С дальнейшим развитием производительных сил и приближения коммунизма государство и другие остатки капитализма исчезают. «Пока есть государство, нет свободы», — пишет Ленин. «Когда будет свобода, не будет государства».

Маркс далее объясняет, каким образом буржуазное право исчезает на более высокой стадии коммунизма:

На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям! (К.Маркс, Критика Готской программы)

Ленин, дополнивший эту мысль в своей классической работе «Государство и революция», делал такое замечание относительно переходного периода:

Буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает, конечно, неизбежно и буржуазное государство, ибо право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права. Выходит, что не только при коммунизме остается в течение известного времени буржуазное право, но даже и буржуазное государство — без буржуазии! (В.Ленин, Государство и революция)

Это замечание кажется невероятным. И оно, безусловно, ужаснет тех, кто рассматривает рабочее государство с идеалистических позиций. Имея весьма ограниченный опыт Парижской Коммуны, Маркс мог предвидеть форму будущего рабочего государства только в самых общих чертах. Ленин развил идеи Маркса по этому вопросу, но не рассказал подробно о процессах, которые могли бы произойти, если бы российское рабочее государство оставалось изолированным в условиях крайней отсталости. Множество раз он заявлял со всей ясностью, что без помощи рабочих развитых капиталистических стран революция не выживет. Однако он был уверен в том, что победа мировой социалистической революции сократит эту раннюю фазу до очень короткого временного отрезка. Троцкий проанализировал этот феномен более подробно, основываясь на опыте возрастающего бюрократизма советского режима и появления сталинизма.

Верно то, что чем беднее общество, возникшее в результате революции, тем более грубыми, бюрократичными и примитивными будут формы переходного государства, и тем выше опасность того, что власть выскользнет из рук рабочего класса. Государство, возникшее в результате Русской революции, и оказавшееся в полной изоляции в условиях экономического кризиса в отсталой стране, не могло не испытать на себе подобного влияния. По словам Троцкого:

Для охраны «буржуазного права» рабочее государство оказывается вынуждено выделить «буржуазный» по своему типу орган, т.е. все того же жандарма, хотя и в новом мундире. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Ленин предвидел опасность возникновения подобной ситуации. Он разъяснял, что так как государство есть пережиток классового общества и способно вырождаться при определенных условиях, оно должно находиться под неусыпным демократическим контролем рабочего класса. Вот почему Ленин считал необходимой мерой сокращение рабочего дня, что давало бы массам время для участия в управлении промышленностью и государством. Эта мера служила не популистским или альтруистичным целям, а предполагалась в качестве защиты от вырождения нового Советского государства и отрыва его от рабочего класса. Для предотвращения такого развития событий Ленин выдвинул ряд мер, направленных на борьбу с бюрократией. Таковые включали: свободная выборность и отзыв всех должностных лиц, упразднение регулярной армии, уровень оплаты труда чиновника не выше платы квалифицированного рабочего, а также чередование должностей и обязанностей. «Чтобы все исполняли функции контроля и надзора, чтобы все на время становились «бюрократами», и чтобы поэтому никто не мог стать «бюрократом»», — заключал Ленин. Чтобы справиться с бюрократическими искажениями, которые неизбежно возникли бы из-за численной и культурной слабости пролетариата, эти меры должны были быть введены немедленно. Однако хроническая отсталость России представляла собой непреодолимое препятствие для их полной реализации. Рабочий день был удлинен, а не сокращен, компетентных же управленцев было крайне мало.

Старая государственная машина

Ленин, следуя примеру Маркса и Энгельса, был постоянно занят вопросами революционной стратегии и тактики, а также проблемами социалистического строительства в экономически отсталой стране. 53 тома его «Собрания сочинений» (в русском издании) красноречиво свидетельствуют о масштабе его вклада в марксизм. Он всегда высказывался предельно честно и отказывался утешать российских рабочих официальщиной и приукрашивающими дело заявлениями. Прежде всего, все его взгляды на будущее опирались на успех мировой революции. Ленин понимал, что свержение капитализма и установление рабочей демократии будет достаточно трудным делом даже в развитой стране, а для отсталой России без скорой помощи с Запада это представлялось и вовсе неподъемной задачей. Во всех произведениях Ленина, и особенно в тот период, прослеживается горячая вера в способность трудящихся изменить общество, предельная откровенность, когда дело касалось трудностей. Он никогда не скрывал горькую правду, будучи в полной уверенности, что рабочий класс поймет и примет необходимость величайших жертв, при условии, что причины для них будут объяснены честно и правдиво. Публичные выступления Ленина направлялись вовсе не на то, чтобы одурманить рабочих «социалистическим» опиумом, а на то, чтобы закалить их для дальнейшей борьбы — борьбы против отсталости и бюрократизма в России, борьбы против капитализма и за социалистическую революцию во всем мире.

Используя тот же добросовестный подход, Ленин неоднократно возвращался к обсуждению хронических недостатков Советского государства и ужасного положения, с которым столкнулись российские рабочие. Объективная отсталость России — с ее высоким уровнем неграмотности и маломощным рабочим классом — вынудила Советское правительство в значительной степени положиться на услуги сотен тысяч бывших царских бюрократов, саботировавших множеством способов работу нового режима. Ситуация приобрела нешуточные масштабы и угрожала внутренним вырождением самой революции. Маркс еще до того объяснял, что опасность бюрократического вырождения может возникнуть из-за материальной отсталости. Однако он никогда не развивал этот вопрос, полагая, что данная проблема будет решена путем революции в развитых капиталистических странах. В отсталой, изолированной России дело приобретало совершенно иной характер.

Маркс и Энгельс в полной мере осознавали опасность бюрократического вырождения в рабочем государстве и заранее предложили методы борьбы с ним. Опираясь на опыт Парижской Коммуны, Энгельс писал: «Рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время». «Против этого неизбежного во всех существовавших до сих пор государствах превращения государства и органов государства из слуг общества в господ над обществом Коммуна применила два безошибочных средства. Во-первых, она назначала на все должности, по управлению, по суду, по народному просвещению, лиц, выбранных всеобщим избирательным правом, и притом ввела право отзывать этих выборных в любое время по решению их избирателей. А во-вторых, она платила всем должностным лицам, как высшим, так и низшим, лишь такую плату, которую получали другие рабочие. Самое высокое жалованье, которое вообще платила Коммуна, было 6 000 франков. Таким образом была создана надежная помеха погоне за местечками и карьеризму, даже и независимо от императивных мандатов депутатам в представительные учреждения, введенных Коммуной сверх того». (К.Маркс, Гражданская война во Франции)

Взяв за основу анализ Маркса и Энгельса в отношении опыта Парижской Коммуны, Ленин выдвинул четыре ключевых положения для борьбы с бюрократией в рабочем государстве в 1917 году:

1) Свободные и демократические выборы на все должности в советском государстве;

2) Право отзыва всех должностных лиц;

3) Ни один чиновник не получает более высокую заработную плату, чем квалифицированный рабочий;

4) Постепенно все задачи по управлению обществом и государством будут выполняться каждым по очереди или, со слов Ленина: «Чтобы любая кухарка могла управлять государством».

Сведем государственных чиновников на роль простых исполнителей наших поручений, ответственных, сменяемых, скромно оплачиваемых «надсмотрщиков и бухгалтеров» (конечно, с техниками всех сортов, видов и степеней) — вот наша, пролетарская задача, вот с чего можно и должно начать при совершении пролетарской революции. (В.Ленин, Государство и революция)

При Ленине максимальная разница в заработной плате сохранялась на уровне 1:4, и это соотношение он честно называл «капиталистическим различием в оплате труда». Такая необходимость была вызвана нехваткой квалифицированных кадров, необходимых для управления промышленностью и государством в стране, где культурный уровень масс был крайне низким. Как пишет советский историк-диссидент Рой Медведев:

Первая советская шкала заработной платы установила соотношение 1:2,1 между самым низким и самым высоким заработком. В начале 1919 года разрыв между двумя крайностями сократился еще больше и составил 1:1,75. Это положение сохранялось до начала НЭПа осенью 1921 года; с одобрения Центрального исполнительного комитета и Центрального комитета партии Совет народных комиссаров принял постановление, в котором говорилось: «При установлении ставок заработной платы для работников с разной квалификацией — служащих, работников среднего звена и старшего административного персонала — от равенства нужно отказаться». Новая шкала заработной платы содержала широкий ряд различий в зависимости от квалификации и по итогу разделила персонал на четыре группы: стажеры, работники с разной степенью квалификации, бухгалтеры и служащие, а также административный и технический персонал. Соотношение между самым низким уровнем и самым высоким (17-я категория) было установлено в размере 1:8.

Вопрос оплаты труда работников органов государственного управления решался иначе. В первые месяцы после октября их прожиточный минимум на основе обменного курса и уровня цен был рассчитан как восемь рублей в день; это было подтверждено постановлением 1 января 1918 г. (Р.Медведев, Книга о социалистической демократии)

Примерно в это же время Ленин разработал проект законопроекта «Об окладах высшим служащим и чиновникам», который был одобрен Советом народных комиссаров с небольшими поправками. Приведем текст постановления:

Признавая необходимым приступить к самым энергичным мерам в целях понижения жалованья высшим служащим и чиновникам во всех без исключения государственных, общественных и частных учреждениях и предприятиях, Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) назначить предельное жалованье народным комиссарам в 500 рублей в месяц бездетным и прибавку в 100 рублей на каждого ребенка; квартиры допускаются не свыше 1 комнаты на каждого члена семьи;

2) обратиться ко всем местным Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с просьбой подготовки и проведения революционных мер к особому обложению высших служащих;

3) поручить Министерству финансов и всем отдельным комиссарам немедленно изучить сметы министерств и урезать все непомерно высокие жалованья и пенсии.

В первые месяцы Советской власти зарплата наркома (включая самого Ленина) была лишь вдвое выше прожиточного минимума рядового гражданина. В последующие годы цены и покупательная способность рубля часто стремительно менялись, соответственно, менялась и заработная плата. Временами цифры ошеломляли — упоминались сотни тысяч и даже миллионы рублей. Но даже в этих условиях Ленин следил за тем, чтобы соотношение между самой низкой и самой высокой зарплатой в государственных организациях не превышало установленного предела — при его жизни это соотношение, по имеющимся данным, никогда не превышало 1:5. Конечно, в условиях отсталости приходилось делать множество исключений, тем самым отступая от принципов Парижской Коммуны. Дабы убедить «буржуазных специалистов» («спецов») работать на советское государство, необходимо было установить им довольно высокую зарплату. Эти меры были необходимы до тех пор, пока рабочий класс не смог сформировать собственную интеллигенцию. Кроме того, существовали специальные повышенные ставки для «ударников» из работников и служащих и так далее. Выступая на 7-ой Московской губпартконференции 29 октября 1921 года, Ленин честно объяснил сложившуюся ситуацию:

И тогда уже по целому ряду пунктов нам нужно было идти назад. Например, в марте и апреле 1918 г. стал такой вопрос, как вознаграждение специалистов по ставкам, соответствующим не социалистическим, а буржуазным отношениям, т. е. ставкам, не стоящим в соотношении к трудности или к особо тяжелым условиям труда, а стоящим в соотношении к буржуазным привычкам и к условиям буржуазного общества. Подобного рода исключительно высокое, по-буржуазному высокое, вознаграждение специалистов не входило первоначально в план Советской власти и не соответствовало даже целому ряду декретов конца 1917 года. Но в начале 1918 г. были прямые указания нашей партии на то, что в этом отношении мы должны сделать шаг назад и признать известный «компромисс» (я употребляю то слово, которое тогда употреблялось). Решением ВЦИК от 29 апреля 1918 г. было признано необходимым эту перемену в общей системе оплаты произвести. (В.Ленин, Доклад о Новой экономической политике)

Однако подобные компромиссы не распространялись на коммунистов. Им было строго запрещено получать больше, чем квалифицированный рабочий. Любой доход, полученный ими сверх этой суммы, должен был передаваться в распоряжение партии. Председатель Совета народных депутатов получал 500 рублей — сумму, сопоставимую с заработком квалифицированного рабочего. Когда в мае 1918 года Управляющий делами Совета народных комиссаров РСФСР В.Д. Бонч-Бруевич выдал слишком большое жалованье Ленину, то получил от него «строгий выговор», в ходе которого Ленин назвал это увеличение «незаконным». Из-за изолированного характера Русской революции и необходимости нанимать буржуазных специалистов и техников, для таких рабочих дифференциал был увеличен — они могли зарабатывать на 50% больше, чем получали члены правительства. Ленин критиковал это положение как «буржуазную уступку», которая необходимо было упразднить при первой возможности.

По словам Роя Медведева:

В отношении коммунистов, даже тех, кто занимал самые высокие посты, Ленин требовал умеренности. Он проявлял должную заботу об их здоровье, питании и проживании, но настаивал на том, чтобы их зарплата, включая его собственную, сохранялась в определенных пределах. Предметы роскоши не допускались.

В апреле 1918 года Ленин охарактеризовал введение материальных стимулов и увеличение зарплатного расслоения как «шаг назад нашей социалистической, Советской, государственной власти, которая с самого начала провозгласила и повела политику понижения высоких жалований до заработка среднего рабочего». (В. Ленин, Очередные задачи Советской власти) Медведев продолжает:

Он [Ленин] последовательно выступал и против уравниловки, и против чрезмерно высоких окладов, особенно для членов партии. В дальнейшем эта политика нашла свое отражение в так называемом партмаксимуме — для всех коммунистов был установлен твердый потолок заработной платы. Слишком заметное неравенство в условиях жизни и размере заработка Ленин считал тогда «источником разложения партии и понижения авторитета коммунистов». (Р.Медведев, К суду истории)

Существует множество примеров, иллюстрирующих условия жизни руководителей рабочего государства. Рассказывая о периоде гражданской войны, Виктор Серж вспоминает условия проживания заместителя начальника ЧК:

Бакаев из ЧК носил, однако, дырявые башмаки; несмотря на спецпаек правительственного функционера, я бы умер от голода без сложных махинаций на черном рынке, где выменивал всякую мелочь, привезенную из Франции. Первенец моего друга Ионова, шурина Зиновьева, члена Исполкома Совета и первого директора Госиздата, умер от голода на наших глазах. Однако мы хранили некоторую наличность и даже значительные ценности — но для государства, под строгим контролем, над чем наши подчиненные часто посмеивались. Оклады были ограничены «партмаксимумом», соответствовавшим средней зарплате квалифицированного рабочего. (В.Серж, Мемуары революционера)

Английский писатель Артур Рэнсом, который был хорошо знаком с реалиями Советской России и совершил в то время несколько визитов, сообщает о чрезвычайном инциденте, с которым он столкнулся лично, находясь в официальной делегации с Радеком и Лариным в Ярославле в 1921 году. При Сталине, Ярославская тюрьма была откровенно плохим местом, но большевики серьезно отнеслись к тюремной реформе и пытались улучшить условия содержания заключенных. В условиях острого дефицита продовольствия еда в ярославской тюрьме была фактически лучше, чем у местного советского руководства!

Так вышло, пояснил Ростопчин, что офицер, отвечающий за организацию питания в тюрьме — очень энергичный парень, который служил в старой армии в схожих с заключенными условиях, и еда, которую подают заключенным, намного лучше той, что подают в Доме Советов, поэтому члены Исполнительного комитета имеют обыкновение ходить в тюрьму обедать. Они предложили нам сделать то же самое. Ларин был не в настроении гулять, поэтому он остался в Доме Советов скудно и плохо отобедать, а мы с Радеком, Ростопчиным и тремя другими членами местного комитета обошли тюрьму кругом. (Arthur Ransome, The Crisis in Russia, p. 56)

Жилье, находившееся в распоряжении народных комиссаров, также было строго ограничено — не более одной комнаты на каждого члена семьи. Офис самого Ленина был крайне скудно обставлен. По словам Карла Идмана, члена правительства Финляндии, который встречался с Лениным в декабре 1917 года: «Ленин принял нас радушно, извиняясь за то, что заставил нас ждать. Комната, в которой мы оказались, была разделена доской на две части… Комната ничем не отличалась от других комнат в Смольном. Была такой же простой, как и все остальные. Стены были выкрашены в белый цвет, в комнате стоял деревянный стол и несколько стульев». Этот уклад резко контрастировал с роскошным образом жизни кремлевских бонз при Сталине и его преемниках. Это подтверждает Виктор Серж:

Он [Ленин] жил в Кремле, в небольшой квартире дворцовых слуг, которая тоже не вполне протапливалась последнюю зиму. Идя к парикмахеру, он становился в очередь, находя неприличным, когда его пропускали вперед. (Виктор Серж, Мемуары революционера)

То же относится и к Троцкому, который фактически являлся правой рукой Ленина:

В первые дни большевистского восстания я каждое утро ездила в Смольный, чтобы узнать последние новости. Троцкий и его милая маленькая жена, которая если что и говорила то только на французском, жили в одной комнате на верхнем этаже. Комната была разделена на зоны, как студия нищего художника. В одном конце были две детские кроватки и дешевый маленький комод, а в другом — письменный стол и два или три дешевых деревянных стула. Там не было ни фотографий, ни прочих вещей для комфорта. Троцкий занимал эту комнату все время, пока был министром иностранных дел, и многие высокопоставленные лица сочли необходимым посетить его там… За дверью постоянно дежурили двое красногвардейцев. Они выглядели довольно угрожающе, но были очень дружелюбны. У Троцкого всегда можно было получить аудиенцию.(Louise Bryant, Six Red Months in Russia, p.103)

Подобное положение дел не было редкостью или исключением. Большевистские лидеры всегда были доступны и близки к массам. Они появлялись на улицах без сопровождения — именно так был серьезно ранен Ленин при покушении левой эсерки. Когда мы сталкиваемся с описаниями роскошных условий жизни и привилегий бюрократов при Сталине, отгородившихся от советского населения высокими стенами и несущихся с огромной скоростью в роскошных лимузинах в сопровождении стройных отрядов телохранителей, мы видим, что демократический режим Ленина и тот режим, что пришел ему на смену, отделяла пропасть. Необходимо особо подчеркнуть тот факт, что Ленин рассматривал даже относительно небольшие различия в условиях жизни и оплате труда того времени как неприемлемый капиталистический изъян, который будет постепенно отмирать по мере продвижения общества к социализму.

Истоки бюрократии

В феврале 1917 года партия большевиков насчитывала не более 8 000 членов по всей России. В разгар гражданской войны, несмотря на то, что принадлежность к партии была сопряжена с опасностями и лишениями, ее двери открылись для рабочих, благодаря чему ее численность резко возросла до 200 000 человек. К концу гражданской войны ее численность фактически утроилось, что стало следствием притока карьеристов и элементов из чуждых классов и партий. От них необходимо было избавиться. Так называемая «чистка», предпринятая Лениным в 1921 году, не имела ничего общего с чудовищными сфабрикованными процессами времен Сталина; не было ни полицейщины, ни пыток, ни лагерей; производилось лишь отсеивание мелкобуржуазных и меньшевистских карьеристов, дабы уберечь идеи и традиции Октября от пагубного влияния мелкобуржуазной реакции. Так, к началу 1922 года из партии было исключено около 200 000 членов (треть от общего числа).

За пару лет до «чистки», еще в 1919, году большевистское правительство организовало Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин). Перед комиссариатом стояла задача вычистить карьеристов и бюрократов из государственного и партийного аппарата. Сталин, учитывая его реноме хорошего организатора, был поставлен во главе Рабкрина. Однако за короткий промежуток времени его узкое административное мышление и личные амбиции привели к тому, что он фактически вместо главного противника бюрократии стал главным ее представителем в партийном руководстве. Сталин воспользовался своим положением, подбирая кадры на руководящие государственные и партийные посты так, чтобы собрать вокруг себя блок союзников и подпевал, политических посредственностей, безмерно благодарных Сталину за быстрый карьерный рост. В руках Сталина Рабкрин стал инструментом укрепления его положения в партии и устранения политических соперников.

К концу 1920 года число государственных служащих возросло с чуть более чем 100 000 до ошеломляющей цифры — 5 880 000 человек. Таким образом, число чиновников в пять раз превысило число промышленных рабочих. В Красной Армии существовала настолько острая нехватка военных организаторов, что сражаться против белых привлекались бывшие царские офицеры. К августу 1920 года они были призваны в качестве военных специалистов в количестве 48 409 человек. Разумеется, о глубокой преданности этих работников Советскому государству говорить не приходилось. Чтобы убедить их встать на сторону Советов и не сбежать на сторону врага, большевистское правительство было вынуждено предоставить им значительные привилегии. Тем не менее, для надзора за деятельностью этих офицеров (в качестве инструмента рабочего контроля над этой прослойкой) были назначены комиссары.

Идея Ленина состояла в том, чтобы постепенно вовлечь весь рабочий класс в выполнение задач по управлению государством: «Целью нашей является поголовное привлечение бедноты к практическому участию в управлении, и всяческие шаги к осуществлению этого — чем разнообразнее, тем лучше, — должны тщательно регистрироваться, изучаться, систематизироваться, проверяться более широким опытом, узаконяться. Целью нашей является бесплатное выполнение государственных обязанностей каждым трудящимся, по отбытии 8-часового “урока” производительной работы: переход к этому особенно труден, но только в этом переходе залог окончательного упрочения социализма». (В.Ленин, Очередные задачи Советской власти). Но в условиях значительной отсталости страны это оказалось невозможным. Молодое Советское государство было вынуждено пускать в ход все хоть сколько-нибудь полезные остатки старой государственной машины. В марте 1918 года Ленин обращаясь к съезду партии сказал, что «кирпичи еще не созданы, из которых социализм сложится».

С учетом тогдашнего низкого уровня культуры, для дальнейшего развития революции необходимо было использовать каждый доступный рычаг, каждую точку опоры. Как мы показали ранее, повсеместная неграмотность вынуждала большевиков прибегнуть к помощи старой царской бюрократии («чуть подмазанной советским миром»), управленцев, правительственных чиновников, военачальников и фабричных начальников. Такая ситуация была неизбежна, по крайней мере, до прихода помощи с Запада. Она возымеет далеко идущие последствия, но в то время альтернативы просто не было. Когда Ленин во время гражданской войны спросил Троцкого, не лучше ли заменить всех бывших офицеров, подконтрольных комиссарам, коммунистами, Троцкий ответил:

«А знаете ли вы, сколько их теперь у нас в армии?»

«Не знаю».

«Примерно?»

«Не знаю».

«Не менее тридцати тысяч».

«Ка-а-ак?»

«Не менее тридцати тысяч. На одного изменника приходится сотня надежных, на одного перебежчика два-три убитых. Кем их всех заменить?»

Спустя несколько дней Ленин выступал с речью по поводу задач социалистического строительства. Вот что он среди прочего сказал:

Когда мне недавно т. Троцкий сообщил, что у нас в военном ведомстве число офицеров составляет несколько десятков тысяч, тогда я получил конкретное представление, в чем заключается секрет использования нашего врага … как строить коммунизм из кирпичей, которые подобраны капиталистами против нас! (Л.Троцкий, Моя жизнь)

Относительно самого государства, обращаясь к Четвертому конгрессу Коминтерна в 1922 году, Ленин сказал следующее:

«Мы переняли старый государственный аппарат, и это было нашим несчастьем. Государственный аппарат очень часто работает против нас… Наверху мы имеем, я не знаю сколько, но я думаю, во всяком случае, только несколько тысяч, максимум несколько десятков тысяч своих. Но внизу – сотни тысяч старых чиновников, полученных от царя и буржуазного общества, работающих отчасти сознательно, отчасти бессознательно, против нас. Здесь в короткий срок ничего не поделаешь, это – несомненно. Здесь мы должны работать в течение многих лет, чтобы усовершенствовать аппарат, изменить его и привлечь новые силы» (В.Ленин,Пять лет российской революции и перспективы мировой революции)

По своему обыкновению, Ленин и в этом случае не скрывал суровую правду о советском государственном аппарате. Он никогда не идеализировал этот плохо работающий орган, в значительной степени унаследованный от прошлого. Это была все та же бюрократическая машина, покрытая тонким слоем социализма. Он прекрасно понимал, что бюрократическое вырождение было не вопросом бюрократического поведения, чрезмерной волокиты, чиновничества и т.д. Такой подход не имеет ничего общего с марксистским методом. Марксизм характеризует бюрократию как социальный феномен, возникающий в следствие определенных материальных причин. В случае с СССР это произошло из-за изолированного характера революции в отсталой, неграмотной крестьянской стране.

Для Ленина восходящая бюрократия виделась как паразитический, буржуазный нарост на теле рабочего государства. Октябрьская революция, свергнувшая старый порядок, безжалостно смирила и подвергла чистке унаследованное от царизма государство. Однако в условиях хронической экономической и культурной отсталости служители старого порядка повсеместно возвращались на посты, дававшие им власть и привилегии, в той мере, в какой революционная волна отступала с поражениями международной революции. Возникла реальная опасность того, что революция потерпит бюрократическое вырождение. В связи с этим Ленин объявил о растущей бюрократической угрозе и потребовал беспощадной борьбы с ней:

Мы выгнали старых бюрократов, но они снова пришли, они называют себя «камунистами», если не могут сказать коммунист, они нацепляют красную петличку, они лезут на теплое местечко. Как тут быть? Опять и опять с этой нечистью бороться, опять и опять, если эта нечисть пролезла, чистить, выгонять, надзирать и смотреть через рабочих коммунистов, через крестьян, которых знают не месяцы и не год. (В.Ленин, Заседание Петроградского Совета 15 марта 1919 г.)

Энгельс писал, что в любом обществе, где искусство, наука и управление являются прерогативой привилегированного меньшинства, такое меньшинство всегда будет пользоваться и злоупотреблять данным ей положением в своих собственных интересах. И такое положение вещей неизбежно, пока подавляющее большинство населения будет вынуждено продолжительное время трудиться в промышленности или сельском хозяйстве для получения взамен средств для удовлетворения своих базовых жизненных потребностей. После революции в условиях разрушенной промышленности произошло не сокращение, а удлинение рабочего дня. Рабочие работали по десять, двенадцать и более часов в день за продовольственные пайки; многие работали добровольно по выходным без оплаты. Но Троцкий понимал, что массы смогут жертвовать своим «сегодня» ради своего «завтра» только очень непродолжительное время.

Напряжение, порожденное мировой войной, революцией, четырьмя годами гражданской войны и голода, при котором погибли миллионы, — все это имело негативное влияние на рабочий класс как в отношении его численности, так и морального состояния. Наблюдался, с одной стороны, распад рабочего класса, гибель многих наиболее передовых товарищей в гражданской войне, приток отсталых элементов из сельской местности, деморализация и усталость масс. С другой стороны, реакционные силы, те мелкобуржуазные и буржуазные элементы, что были временно деморализованы и загнаны в подполье успехами революции в России и на международной арене, стали повсюду приходить в себя, выдвигаться вперед и пользоваться ситуацией, чтобы проникнуть в любой доступный им уголок в руководящих органах в промышленности, государстве и даже партии.

Виктор Серж следующим образом описывает свои впечатления о советском аппарате в первые годы его существования:

Об этом аппарате, который, казалось, работал большей частью впустую, теряя три четверти рабочего времени на обсуждение нереальных прожектов, у меня сложилось самое плохое впечатление. Среди всеобщей нищеты он уже кормил множество чиновников, скорее деловитых, чем деловых. В комиссариатах можно было встретить элегантных господ, тщательно напудренных хорошеньких машинисток, служак в ладных френчах, увешанных знаками отличия, и весь этот бомонд, так контрастирующий с голодным уличным плебсом, посылал вас по самому пустяковому делу из одной канцелярии в другую без малейшего результата. (В.Серж, Мемуары революционера)

Ленин против Сталина

Еще в 1920 году Троцкий подверг критике работу Рабкрина, который из инструмента борьбы с бюрократией сам сам стал ее рассадником. Поначалу Ленин защищал Рабкрин против критики Троцкого. Однако позднее он согласился с его доводами: «Эта идея была выдвинута тов. Троцким, кажется, довольно давно. Я был против нее в то время… Но после более внимательного рассмотрения этого вопроса я обнаружил, что по существу в этом есть здравая мысль…». Сначала болезнь Ленина помешала ему в должной мере оценить происходившее за его спиной в партии и гос.аппарате, но в 1922 году ситуация стала ему вполне ясна. «Бюрократия душит нас» — сетовал Ленин. Он понимал, что эта проблема имеет корни в экономической и культурной отсталости страны.

Так как же бороться с подобным положением дел? Ленин указывал на важность рабочей организации в деле сдерживании бюрократической угрозы:

Из нашей партийной программы видно — документ, который автору «Азбуки коммунизма» [Николаю Бухарину] известен очень хорошо — из этой уже программы видно, что государство у нас рабочее с бюрократическим извращением… Наше теперешнее государство таково, что поголовно организованный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства… (В.Ленин, О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого)

Ленин, мысля диалектически, полагал, что профсоюзы в рабочем государстве должны быть независимы, чтобы рабочий класс имел возможность защитить себя от рабочего государства, и тем самым защитить само рабочее государство. Ленин был последовательно настойчив в этом вопросе, поскольку сознавал опасность возвышения государства над классом и отрыва от него. Контролировать государственный аппарат и бюрократию рабочие могли посредством своих организаций. Однако разобщенный к концу гражданской войны рабочий класс не мог эффективно противостоять растущей бюрократизации государства. Возрастающая бюрократическая угроза занимала внимание Ленина в течение всего того года. На XI съезде партии в марте-апреле 1922 года — последнем, в котором Ленин смог принять участие, — бюрократизм находился в центре его внимания. На этом съезде Ленин начал с рассмотрения экономических отношений рабочего государства как разновидности «государственного капитализма» — экономических отношений, на которых строился НЭП. Рыночные отношения при нем были разрешены, но ключевые отрасли экономики находились в руках государства. Ленин пояснил, что традиционно термин «государственный капитализм» применялся к национализированному сектору, составлявшему малую долю в капиталистическом государстве. Но теперь он использовал этот термин в новом значении для описания НЭПа:

Поэтому-то государственный капитализм сбивает очень и очень многих с толку. Чтобы этого не было, надо помнить основное, что государственный капитализм в таком виде, какой мы имеем у себя, ни в какой теории, ни в какой литературе не разбирается по той простой причине, что все обычные понятия, связанные с этими словами, приурочены к буржуазной власти в капиталистическом обществе. А у нас общественность, которая с рельсов капиталистических соскочила, а на новые рельсы еще не вошла, но руководит этим государством не буржуазия, а пролетариат. Мы не хотим понять, что когда мы говорим «государство», то государство это — мы, это — пролетариат, это — авангард рабочего класса. Государственный капитализм, это — тот капитализм, который мы сумеем ограничить, пределы которого мы сумеем установить, этот государственный капитализм связан с государством, а государство это — рабочие, это — передовая часть рабочих, это — авангард, это — мы. (В.Ленин, Политический отчет центрального комитета РКП(б) на XI съезде РКП(б). 27 марта 1922 г.)

Затем он объясняет, что этот капитализм, который существует наряду с рабочим государством, необходим для того, чтобы «удовлетворить нужды крестьянства… ибо это нужно народу, без этого жить нельзя».

Затем Ленин продолжает погружаться в суть проблемы:

А вот мы год пережили, государство в наших руках, — а в новой экономической политике оно в этот год действовало по-нашему? Нет. Этого мы не хотим признать: оно действовало не по-нашему. А как оно действовало? Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, — но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины. (В.Ленин, Политический отчет центрального комитета РКП(б) на XI съезде РКП(б). 27 марта 1922 г.)

Чего же не хватает? … Но если взять Москву — 4700 ответственных коммунистов — и взять эту бюрократическую махину, груду, — кто кого ведет? Я очень сомневаюсь, чтобы можно было сказать, что коммунисты ведут эту груду. Если правду говорить, то не они ведут, а их ведут. (Там же)

Будучи совсем непохожим на «полугосударство», о котором писал Ленин в своей работе «Государство и революция», государственный аппарат страны был подвержен бюрократической деформации и глубоко пропитан идеологией враждебных классов, доставшейся от старого режима. На том же съезде Ленин ясно и недвусмысленно объяснил, что существует возможность вырождения революции в результате давления враждебных классов. Ленин сравнил отношения советских рабочих с одной стороны, бюрократии и прокапиталистических элементов с другой, с отношениями народа-завоевателя и завоеванного народа — история неоднократно показывала, что в межнациональных войнах завоевание противника с помощью оружия само по себе не является достаточной гарантией победы. Учитывая низкий культурный уровень малочисленного советского рабочего класса, окруженного морем мелких собственников, давление было колоссальным. Оно проявлялось не только в государственном аппарате, но неизбежно и в самой партии.

«Бывает, что один народ завоюет другой народ, это очень просто и всем понятно. Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто», — заявил Ленин. «Если народ, который завоевал, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице Р.С.Ф.С.Р., и не получилось ли тут так, что 4.700 коммунистов (почти целая дивизия, и все самые лучшие) не оказались ли подчиненными чужой культуре?» После чего Ленин многозначительно спросил присутствующих: «Сумеют ли ответственные коммунисты РСФСР и РКП понять, что они не умеют управлять? что они воображают, что ведут, а на самом деле их ведут?»

Уже к этому времени наиболее дальновидные представители русской буржуазной эмиграции, разделявшие идеи, обозначенные в сборнике статей «Смена Вех» Николая Устрялова, открыто выражали надежду, что буржуазно-бюрократические тенденции, непосредственно проявляющиеся в советском обществе, — это шаг в направлении капиталистической реставрации. Та же самая группа позже приветствовала и поощряла сталинистов в их борьбе против «троцкизма». Ленин высоко оценивал группу сменовеховцев как людей, понимающих классовые процессы в обществе. И они правильно поняли борьбу Сталина против Троцкого, не с позиций личного конфликта, а как проявление классовой борьбы, как шаг в сторону от революционных традиций Октября.

Машина больше не повиновалась водителю — государство более не находилось под контролем коммунистов, рабочих, а напротив, все больше и больше подминало общество под себя. Что касается взглядов сменовеховцев, Ленин писал следующее:

Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо. История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо. (В.Ленин, Политический отчет центрального комитета РКП(б) на XI съезде РКП(б). 27 марта 1922 г.)

Другими словами, государственная власть выскальзывала из рук коммунистов — не из-за их личных недостатков или психологических особенностей, а из-за огромного давления отсталости, бюрократии, враждебных классовых сил, которые тяжким грузом легли на крошечную горстку передовых, социалистических рабочих и, в конечном итоге, погребли их под собой.

Переписка и работы Ленина периода, когда болезнь все больше мешала ему вмешаться в происходящую борьбу, ясно указывают на его стойкие опасения по поводу притязаний советской бюрократии, проявлявшихся во всем государственном аппарате. Ленин понимал опасность вырождения рабочего государства, находящегося в капиталистическом окружении. После XI съезда партии в 1922 году здоровье Ленина ухудшилось, в мае того же года он перенес свой первый инсульт. Он оправился и встал на ноги к июлю, в октябре вернулся к работе. По возвращении он был глубоко шокирован разросшейся бюрократической опухолью, поразившей государство и партию. «Наш бюрократизм — это нечто чудовищное», — комментировал ситуацию Ленин, обращаясь к Троцкому. «Я был потрясен, когда вернулся к работе…» Именно тогда он предложил Троцкому создать блок против бюрократии в целом, против Оргбюро ЦК в частности. Ленин также сосредотачивал внимание на проблемах партийного руководства. Стычки со Сталиным по «Грузинскому делу» и другим вопросам все больше раскрывали истинные позиции Сталина. Ленин приступил к работе над своим «Завещанием».

30 декабря 1922 года он продиктовал следующую заметку:

Говорят, что требовалось единство аппарата. Но откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который, как я указал уже в одном из предыдущих номеров своего дневника, заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром?

Несомненно, что следовало бы подождать с этой мерой до тех пор, пока мы могли бы сказать, что ручаемся за свой аппарат, как за свой. А сейчас мы должны по совести сказать обратное, что мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь ещё чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании «занятий» военных и борьбы с голодом не было никакой возможности. (В.Ленин, К вопросу о национальностях или об «автономизации»)

Ленин полностью осознал масштаб бюрократической реакции внутри партии лишь к концу 1922 года, узнав правду о том, как Сталин обошелся с лидерами грузинских большевиков. Центральная роль Сталина во всей этой бюрократической сети стала очевидной. Без ведома Ленина или Политбюро (высшего органа партии) Сталин вместе с Дзержинским и Орджоникидзе совершил переворот в грузинском отделе партии. Лучшие кадры грузинского большевизма были вычищены, лидеров партии не допускали к Ленину, которого вместо этого дезинформировал Сталин. Когда Ленин наконец узнал, что происходит, он был в ярости. В конце 1922 года из больничной койки он продиктовал стенографистке серию заметок по «пресловутому вопросу об автономизации, официально называемому, кажется, вопросом о союзе советских социалистических республик». Заметки Ленина содержат сокрушительную критику Сталина и окружавшей его клики, полностью раскрывших свое бюрократическое и шовинистское высокомерие. Но Ленин не рассматривает этот инцидент как случайное явление, как «прискорбную ошибку», а как прямое выражение гнилого реакционного национализма советской бюрократии. Ленин неистовствовал:

Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке. (В.Ленин, К вопросу о национальностях или об «автономизации»)

После «Грузинского дела» Ленин бросил всю мощь своего авторитета на борьбу за смещение Сталина с поста генерального секретаря партии, который он занимал в течение короткого времени после смерти Свердлова. Однако главный страх Ленина заключался в том, что открытый раскол в руководстве в сложившихся условиях может привести к распаду всей партии по классовым линиям. Поэтому он попытался ограничить эту борьбу узким кругом руководства, его письма и другие материалы не публиковались открыто. Ленин тайно писал грузинским большевикам (посылая копии Троцкому и Каменеву), «всей душой» следя за их борьбой против Сталина. Поскольку он не мог заниматься этим делом лично, он написал Троцкому с просьбой защитить грузинских большевиков в ЦК. В последние месяцы своей политической жизни ослабленный болезнью Ленин неоднократно обращался к Троцкому за поддержкой в борьбе против бюрократии и ее ставленника, Сталина. По вопросу о монополии внешней торговли, по грузинскому вопросу и, наконец, в борьбе за отстранение Сталина от руководства Ленин образовал блок с Троцким, единственным человеком в руководстве, которому он мог доверять.

Борьба Ленина против Сталина была напрямую связана с его решительной борьбой против бюрократии внутри большевистской партии. В работе «Лучше меньше, да лучше», написанной незадолго до его «Завещания», говорилось: «В скобках будь сказано, бюрократия у нас бывает не только в советских учреждениях, но и в партийных». В этой же работе он выступил с резкой критикой работы Рабкрина, явно направленной против Сталина: «Будем говорить прямо. Наркомат Рабкрина не пользуется сейчас ни тенью авторитета. Все знают о том, что хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего Рабкрина нет и что при современных условиях с этого наркомата нечего и спрашивать». (В.Ленин, Лучше меньше, да лучше)

Ленин приступил к написанию своего «Завещания» 25 декабря 1922 года, где он критически отзывался о качествах большевистского руководства. Оно содержало также его последние указания. «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». Далее он дает характеристику Троцкого: «С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против Ц.К. в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично, он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК., но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела». Упомянул Ленин и других: «Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому».

Тем не менее, новые и все более тревожные злоупотребления властью со стороны Сталина заставили Ленина сделать дополнение к письму десять дней спустя, 4 января 1923 года, полностью посвященное Сталину. В этот раз он выражался прямо и жестко.

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. (В.Ленин, Письмо к Съезду)

Два месяца спустя Ленин разорвал политические и личные отношения со Сталиным после того, как тот оскорбил жену Ленина, Крупскую. За два дня до своего последнего инсульта он написал Сталину с копией Зиновьеву и Каменеву: «Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня». (В.Ленин, Письмо И.В. Сталину, 5 марта 1923 года) 6 марта Крупская передавала Каменеву, что Ленин намеревался «уничтожить Сталина политически». Ленин сказал Крупской, что «Завещание» следует хранить в тайне до его смерти, а затем обнародовать его перед партией. Однако Ленин был серьезно парализован после третьего инсульта 9 марта 1923 года, и власть фактически перешла в руки триумвирата, включавшего Зиновьева, Каменева и Сталина. Девять месяцев спустя, 21 января 1924 года умер Ленин, что было весьма удобно для Сталина. Триумвират был полон решимости изолировать Троцкого от руководства, и поэтому решил не предавать «Завещание» Ленина огласке. Само собой, документальные свидетельства борьбы Ленина против Сталина и бюрократии скрывались на протяжении десятилетий, лидеры мировых Компартий объявляли их подделкой. Последние работы Ленина были скрыты от рядовых членов партии. Ленинское «Завещание» с требованием сместить Сталина с поста генерального секретаря, несмотря на просьбу Крупской, не было зачитано на съезде и держалось в тайне. Только в 1956 году Хрущев с единомышленниками опубликовали его вместе с некоторыми другими документами в рамках развенчания «культа личности», стремясь переложить вину за все, что произошло за последние 30 лет, на плечи Сталина. Со смертью Ленина бремя борьбы с растущей бюрократической реакцией перешло к Троцкому и Левой оппозиции.

Бюрократическая реакция

С каждым новым поражением рабочего класса на международной арене и возрастающими настроениями отчаяния и разочарования среди российского пролетариата, бюрократическая реакция в Советском Союзе приобретала все более угрожающие формы. Страшная отсталость и низкий культурный уровень масс оказались непреодолимым препятствием для российского пролетариата, ослабленного и истощенного годами гражданской войны, лишений и разочарований. Бюрократия подпитывалась подобными настроениями усталости и возрастающего скептицизма, что было особенно характерно для старшего поколения. Чиновничья каста, в значительной степени заимствованная еще у старой государственной машины царизма, начала пробовать свои силы и все в большей мере сознавать свою независимость, важность и могущество.

Снижение степени вовлеченности масс в политическую жизнь усилило этот процесс. Вскоре бюрократия начала раскрывать свои идеи, настроения и интересы. Она стремилась к «стабильности» и отказу от мировой революции. «Со всех сторон массы отстранялись постепенно от фактического участия в руководстве страной», — отмечал Троцкий.

Внутренняя реакция в пролетариате вызвала чрезвычайный прилив надежд и уверенности в мелкобуржуазных слоях города и деревни, пробужденных HЭПом к новой жизни и все смелее поднимавших голову. Молодая бюрократия, возникшая первоначально в качестве агентуры пролетариата, начинала теперь чувствовать себя третейским судьей между классами. Самостоятельность ее возрастала с каждым месяцем. В том же направлении, притом с могущественной силой, действовала международная обстановка. Советская бюрократия становилась тем увереннее в себе, чем более тяжкие удары падали на мировой рабочий класс. Между этими фактами не только хронологическая, но и причинная связь, и притом в обоих направлениях: руководство бюрократии содействовало поражениям; поражения помогали подъему бюрократии. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Поражение Германской революции 1923 года, за которым последовали неудачи в Болгарии и Эстонии, серьезно подорвало моральных дух российского рабочего класса. Эти события обрекли советское государство на дальнейшую экономическую и политическую изоляцию. Внутри Коммунистической партии инициативность и независимость рядовых членов систематически подавлялись бюрократическим «командованием» на всех уровнях. Иерархия назначенных чиновников заменила избранных представителей. Троцкий, которого Ленин побуждал взяться за борьбу с бюрократизмом, организовал Левую оппозицию для решения этой проблемы. В центре ее требований находилось восстановление рабочей демократии в партии, а также перевод управления промышленностью и сельским хозяйством на рельсы общенационального плана. Эти идеи сразу же встретили яростное сопротивление со стороны фракции большинства под началом Зиновьева, Каменева и Сталина. Защита принципов большевизма со стороны Троцкого была встречена резкой критикой и насмешками со стороны бюрократического большинства.

Еще одним ударом по моральному духу российских рабочих стала смерть Ленина в начале 1924 года. Некоторые историки предполагают, что если бы Ленин прожил дольше, то это привело бы к совершенно иному развитию событий в России. Но, даже если бы Ленин и смог прожить дольше, это не имело бы принципиального значения. Колоссальный личный авторитет Ленина сам по себе не был бы достаточен для предотвращения политической контрреволюции. Еще в 1926 году вдова Ленина Крупская на встрече Левой оппозиции заметила: «Если бы Ильич [Ленин] был жив, он, наверное, уже сидел бы в тюрьме». Тогда это вероятно было преувеличением. Проживи Ленин еще несколько лет, процесс вырождения возможно был бы замедлен, что наложило бы отпечаток на ход событий. Но до тех пор, пока революция оставалась бы изолированной в условиях ужасной отсталости, фундаментальный процесс по-прежнему имел бы неотвратимый характер. Без сомнения, Ленин неустанно боролся бы с бюрократией, но одного этого было бы недостаточно для победы над реакцией. Только с повсеместным успехом революции, которая прорвала бы изоляцию и вызвала революционный подъем у советских масс, стало бы возможным остановить продвижение бюрократии. Но случилось то, что случилось — Ленин не смог оправиться от третьего удара болезни, который сделал его недееспособным за девять месяцев до гибели.

Значит ли это, что те, кто боролся против сталинизма, были обречены на поражение? Ставить вопрос таким образом значит представлять ситуацию абстрактно, упрощенно и с фатализмом. Появление сталинизма было вызвано борьбой живых сил, исход которой не мог быть определен заранее. Троцкий и Левая оппозиция, безусловно, понимали, что на стороне сталинской бюрократии действуют сильные объективные силы. Однако в их позиции не было следа фатализма — все зависело тогда от международной ситуации. Как писал Троцкий: «Ход борьбы показал несомненно, что одержать полную победу в СССР, т.е. завоевать власть и выжечь язву бюрократизма, большевики-ленинцы не смогли и не смогут без поддержки мировой революции». (Л.Троцкий, Портреты революционеров). Вот почему оппозиция боролась за правильную марксистскую политику в Великобритании, Китае и других странах.

Тяжелая болезнь и последующая смерть Ленина оставила реальную власть в руках «тройки» Сталина, Зиновьева и Каменева. На самом деле, главные рычаги ее уже находились в руках Сталина, учитывая его полное административное господство в аппарате в качестве генерального секретаря партии. Тройка прибегла к заговорщическим методам, чтобы помешать Троцкому занять место Ленина. Они намеренно скрывали «Завещание» Ленина, в котором тот прямо призывал к отставке Сталина. Другим сложным фактором стал приток в партию сырых, неопытных членов после смерти Ленина — так называемый «Ленинский призыв». Этот приток утопил революционное ядро партии в море политически отсталых элементов, которых можно было сравнить с податливым пластилином в руках бюрократов, специально подобранных сталинским аппаратом. Ослабление и изоляция старой партийной гвардии было необходимым условием победы «тройки». Достаточно упомянуть, что 75-80% состава партии было набрано после 1923 года. Число членов партии с дореволюционным опытом составляло менее 1%.

Одновременно была развернута кампания клеветы и фальсификаций против Троцкого. Спровоцирована она была публикацией его работы «Уроки Октября», в которой рассматривались причины поражения Германской революции и уделялось особое внимание ошибкам руководства. При этом Троцкий проводил параллели с произошедшим в октябре 1917 года в России, которое было отмечено действиями правого крыла в лице Зиновьева и Каменева, выступившими против восстания (хотя они и не упоминались поименно). Эти важные уроки затерялись в ходе кампании по очернению «троцкизма». Вся старая грязь о небольшевистском прошлом Троцкого (о чем Ленин упоминал в своем «Завещании»), о «перманентной революции», о выступлении в Брест-Литовске и многом другом была использована правящей фракцией для его дискредитации и вытеснения из руководства. Против Троцкого был направлен поток статей, одновременно усиливавших ложное реноме Сталина, Зиновьева и Каменева как членов «старой ленинской гвардии»: Троцкизм или ленинизм (Сталин), Ленинизм или троцкизм (Каменев) и Большевизм или троцкизм (Зиновьев). Вслед за этим Троцкий был снят с поста Народного комиссара по военным и морским делам в январе 1925 года. В кампанию против троцкизма были вовлечены на международном уровне и другие коммунистические партии, от которых требовались голоса в поддержку большинства в руководстве российской партии.

Диалектический материализм не имеет ничего общего с упрощенным подходом, рассматривающим историю как простой линейный процесс. Такой взгляд больше соответствует религиозной философии наподобие кальвинизма, с его фаталистической теорией предопределения. Случайные события играют важную роль как в природе, так и в истории, но, как блестяще объяснил Гегель, необходимое часто выражается именно посредством случайностей. Усилий одного Троцкого было недостаточно, чтобы изменить курс партии. Против него стояла «старая гвардия» в лице Зиновьева, Каменева, Бухарина и Сталина. Это сыграло определенную роль в данном уравнении. Марксизм не отрицает роль личности или случайностей в истории. Напротив. Люди могут играть огромную роль — положительную или отрицательную. Каменев и, особенно, Зиновьев сыграли важную роль в повороте к буржуазной реакции после смерти Ленина. Здесь сыграли свою роль личные мотивы. Тесно проработав много лет с Лениным, Зиновьев считал, что именно он должен стать его преемником. Он был полон амбиций и завидовал Троцкому. В итоге он организовал параллельное руководство еще до смерти Ленина, в состав которого вошли все члены Политбюро, кроме Троцкого. Он пытался дискредитировать Троцкого и публично противопоставить его идеи ленинизму, используя методы, совершенно чуждые большевистским — манипуляции и интриги.

Создав после смерти Ленина миф о «троцкизме», Зиновьев и Каменев сыграли пагубную роль, усилив разочарование и дезориентацию среди рабочих. Ни тот, ни другой не понимали происходивших тогда процессов. Они полагали, что используют Сталина в своих целях, тогда как в действительности использовали их самих. Таким образом, сами того не понимая, Каменев и Зиновьев создали все условия для победы Сталина над большевистской партией и над собой, в частности. Они ставили себя выше Сталина — в моральном и интеллектуальном смысле это было верно. Однако сила Сталина заключалась не в его интеллектуальных способностях, но в том факте, что он олицетворял давление и интересы миллионов чиновников, жаждущих власти. В этой борьбе Каменеву и Зиновьеву мешали те же качества, что в другое время являлись их силой — вера в революцию и верность делу освобождения рабочего класса. Ко времени разрыва с ними политических отношений, у Сталина не оставалось уже ни того, ни другого. Он руководствовался исключительно собственными амбициями и, в отличие от Каменева и Зиновьева, не был стеснен принципами. Он охотно опирался на бюрократию, сначала в подконтрольном ему партаппарате, а позднее и вовсе стал фактическим предводителем миллионов бывших царских чиновников, которые продолжали работать внутри Советского государства.

Процесс этот завершился физическим уничтожением старых большевиков, которые не могли смириться со сталинской политикой ликвидации завоеваний революции и традиций ленинской партии. Сталин, тем самым, сыграл роль палача большевистской партии. Тем не менее, важно понимать, что если бы Сталина не существовало или он отказался бы действовать в интересах бюрократии, его просто заменил бы кто-то другой. В определенных условиях, это почти наверняка означало бы победу фракции Бухарина, что уже тогда бы означало победу капиталистической реставрации. Пребывая в паническом настроении, Сталин был вынужден чуть позже заимствовать, в карикатурной форме, многие предложения Левой оппозиции. Без этих шагов давление кулачества в деревне и НЭПманов в городах, несомненно, возросло и привело бы к свержению режима. Новая политика была восторженно принята рабочим классом, который, тем не менее, в большинстве своем оставался пассивным. Нанося удары по Левой оппозиции, бюрократия абсолютно варварским способом вела политику «раскулачивания».

В период союза со Сталиным, ни Каменев, ни Зиновьев не отдавали себе в полной мере отчет о тех процессах, что происходили в Советском государстве и которым они невольно способствовали. Они не предполагали, куда их заведут атаки на Троцкого и троцкизм, в равной мере тогда это относилось и к Сталину. Пытаясь, однако, противопоставить троцкизм и ленинизм, они запустили гигантский механизм исторических фальсификаций и бюрократических преследований — первый большой шаг прочь от идей и традиций Октября к чудовищному бюрократическому полицейскому государству Сталина. Таким образом, они действовали как невольные пособники процессов, находящихся вне их контроля и за пределами их понимания.

У Сталина также не было четкого плана действий. Он был совершенно глух к разворачивавшимся процессам. В период Московских процессов Троцкий писал: «Если бы Сталин мог с самого начала предвидеть, куда его заведет борьба против «троцкизма», он, вероятно, остановился бы, несмотря на перспективу победы над всеми противниками. Но он ничего не предвидел». (Л.Троцкий, Преступления Сталина). Сталин, с его узким административным, «практическим» мышлением, выражал напор восходящей советской бюрократии: слоя чиновников в государстве, промышленности и все в большей мере в партии. Благополучно пережив революцию, они стремились положить конец бурному периоду и приступить к управленческой деятельности, разумеется, с комфортом расположившись наверху.

Для такой прослойки идея мировой социалистической революции представлялась раздражающей и бесполезной вещью. Они не верили в способности российского рабочего класса, не говоря уже о немецком или английском. Сталин негласно разделял их мнение, хотя никогда и не осмелился бы высказаться об этом публично пока был жив Ленин. Антимарксистская теория «социализма в отдельной стране», впервые изложенная Сталиным осенью 1924 года, противоречила всему, за что выступали большевики и Коммунистический интернационал. Каким образом возможно построить национальный социализм в отдельной стране, не говоря уже о такой крайне отсталой стране, как Россия? Такая мысль никогда не приходила в голову большевикам, в том числе и сторонникам Сталина, вплоть до 1924 года. В апреле 1924 года в своей речи перед студентами Свердловского университета, которая впоследствии была опубликована под названием «Об основах ленинизма» Сталин утверждал:

Свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране — еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма — организация социалистического производства — остается ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно… Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, — для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран. (И.Сталин, Об основах ленинизма)

Здесь, без сомнения, общая позиция большевистской партии выражена верно. Однако во втором издании, опубликованном несколько месяцев спустя, эти строки были убраны, а их место заняла противоположная мысль:

Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране — еще не значит обеспечить полную победу социализма. Упрочив свою власть и поведя за собой крестьянство, пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество (И.Сталин, Об основах ленинизма)

Объединенная оппозиция

Зиновьев и Каменев, обеспокоенные возрастающей властью Сталина, его грубостью и нелояльностью, были глубоко потрясены таким развитием событий. Спустя год они разорвали союз со Сталиным и примкнули к Левой оппозиции. Такая перегруппировка на самой верхушке партии была вызвана также и растущим давлением со стороны ленинградских рабочих, встревоженных политикой заигрывания с кулачеством и нэпманами. Позже Зиновьев и Каменев признали, что легенда о троцкизме была выдумана ими специально для того, чтобы дискредитировать Троцкого в сознании масс. В типично бонапартистской манере, в своей борьбе против Левой оппозиции, Сталин начал опираться на правое крыло партии — Бухарина и Томского. Левая оппозиция вела самоотверженную борьбу за сохранение изначальных идей революции против растущей внутри партии бюрократической реакции. Они не только боролись за восстановление партийной демократии, но и выступали в пользу экономического плана, учитывавшего производительный потенциал советской экономики. Оппозиция с самого начала понимала, что советская промышленность не может развиваться, полагаясь исключительно на заимствованный у прошлого инвентарь, а нуждается, на базе «первоначального социалистического накопления», в расширении производства посредством национального планирования. Такой план позволил бы дать темпы роста производства гораздо большие, чем на капиталистическом Западе, но сталинское руководство решило действовать с большой осторожностью, отзываясь о лидерах оппозиции как о «сверхиндустриализаторах».

Запоздалым ответом Сталина на предложения оппозиции стал пессимистичный проект Пятилетнего плана, опубликованный в 1927 году. В соответствии с этим планом, ежегодный убывающий рост промышленности предполагался в диапазоне от 9 до 4%! Под влиянием острой критики оппозиции, план, в итоге, был пересмотрен в сторону повышения до ежегодных 9%, что было по-прежнему значительно ниже ожиданий оппозиции, рассчитывавшей на рост промышленности на уровне 15-18%. Сталин продолжал клеймить Троцкого и оппозицию как сверхиндустриализаторов. В апреле 1927 года на заседании ЦК он заявил, что строить сейчас ДнепроГЭС — все равно, что предложить крестьянину купить граммофон вместо коровы! Политика сталинской фракции по поддержке кулаков и нэпманов привела к растущему имущественному расслоению в городе и деревне. Возрастающая сила и влияние этих слоев становилась угрожающей. Капитализм, казалось, начинал поднимать голову. Именно это давление враждебных классов послужило толчком к борьбе в руководстве Коммунистической партии. Правые — Бухарин, Рыков, Томский — отстаивали еще большие преференции кулакам. Сталин же балансировал между различными фракциями в Политбюро, предпочитая занимать центристскую позицию по многим вопросам и опираясь на поддержку то слева, то справа. В своей борьбе с Левой оппозицией он опирался на правое крыло, возглавляемое Бухариным. В 1925 году Сталин даже начал готовиться к денационализации земли. Бухарин, который в апреле 1925 года призывал крестьянство «обогащаться», представлял, что зажиточное крестьянство «врастет в социализм». Он говорил о возможности «въехать в социализм на крестьянской лошадке». Этой политике, которая привела бы к восстановлению капитализма в России, резко противостояли Троцкий и Левая оппозиция, отстаивавшие политику добровольной коллективизации в сельском хозяйстве и планирование в промышленности.

Несмотря на надежды руководства, кулаки устремили свои взоры вовсе не к социализму, а к капиталистической контрреволюции. К весне 1926 года во владении 6% зажиточного крестьянства находилось почти 60% зерна для продажи. А к началу 1928 года, кулацкие спекуляции с зерном создали серьезную угрозу голода в городах. Вот как описывал ситуацию Алек Ноув: «Сокращение закупок зерна можно проиллюстрировать тем, что к январю 1928 года государству удалось закупить только 300 миллионов пудов, по сравнению с 428 миллионами к той же дате в предыдущем году». (Alec Nove, An Economic History of the USSR, p. 149). Все советское общество было объято угрозой надвигающегося кризиса. Каждый город и каждое село столкнулись с продовольственной блокадой. Кулаки аккумулировали огромную власть и теперь решили воспользоваться ей для свержения режима.

7 ноября 1927 года, в десятую годовщину Октябрьской революции, Объединенная оппозиция [образованная в 1926 году Левой оппозицией Троцкого и сторонниками Зиновьева и Каменева] приняла участие в шествиях и демонстрациях с баннерами, гласящими: «Ударим по кулаку, нэпману, бюрократу», «Выполним завещание Ленина!» и «Долой оппортунизм!» Троцкому и другим лидерам оппозиции был оказан радушный прием со стороны ленинградских рабочих, которые высказали свое недовольство бюрократическим руководством. Рабочие и молодежь сочувствовали оппозиции, но были усталы и разочарованы. Как и предупреждал Троцкий впечатлительного Зиновьева, воспринявшего это как положительный знак, такое сочувствие не означало, что массы готовы действовать. Напротив, эта демонстрация убедила сторонников Сталина, что против оппозиции необходимо развернуть комплекс неотложных мер. Спустя неделю беспощадной клеветы и очернения, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Раковский, Смилга и Евдокимов были выведены из ЦК. В декабре вся Левая оппозиция была исключена из Коммунистической партии. Как следствие, капитулировали те, у кого недоставало твердости характера и ясного видения происходящего. Зиновьевцы дезертировали из оппозиции. Деморализованные и растерянные, Зиновьев и Каменев вернулись к Сталину. Троцкисты, напротив, отказались подчиниться.

Десятки тысяч левых оппозиционеров увольнялись с работы, их семьи преследовались и отправлялись в ссылки. С этого момента кампания репрессий против оппозиции приняла серьезный оборот. После разрыва блока со Сталиным, хорошо его знавший Каменев предупреждал Троцкого: «Вы думаете, Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить Вам? Вы ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить. Морально, а если возможно, то и физически. Оклеветать, подкинуть военный заговор, а затем, когда почва будет подготовлена, подстроить террористический акт. Сталин ведет войну в другой плоскости, чем Вы. Ваше оружие против него недействительно. Поверьте мне, это не гипотеза; в тройке приходилось быть откровенными друг с другом, хотя личные отношения и тогда уже не раз грозили взрывом. Сталин ведет борьбу совсем в другой плоскости, чем вы». (Л.Д. Троцкий, Дневники и письма). На XV съезде Сталин объявил о том, что оппозиция «ликвидирована». Троцкий и его семья были сосланы в Алма-Ату, а затем депортированы в Турцию. Произошел поворотный момент в укреплении власти сталинской бюрократии.

Почему Троцкий не взял власть?

Многие авторы задавались вопросом: «Почему Троцкий не использовал свое положение, особенно свой авторитет в Красной Армии, для захвата власти в тот период?» В недавней книге «Идеи Льва Троцкого» под редакцией Х. Тиктина и М. Кокса мы находим следующий ответ:

Троцкого критиковали за то, что он был далек от политических интриг. Как мы уже писали выше, в этом обвинении есть доля правды… Второе обвинение против Троцкого состояло в том, что он неправильно понял природу нового режима при Сталине. Эти два обвинения сходятся в том, что ему пришлось бы взять власть у Сталина, если бы он понимал природу грядущей контрреволюции… он не смог понять истинную природу зла в решающие годы, когда еще можно было предотвратить его появление. (H. Ticktin and M. Cox, The Ideas of Leon Trotsky, pp. 13-6.)

Вся суть дела сводится здесь к борьбе отдельных личностей и их отличительных качеств. По сути, эти размышления лишь воспроизводят работы историков Э.Х.Карра, Ричарда Б. Дея, Моше Левина и Исаака Дойчера, которые также рассматривали происходившую тогда борьбу в основном с точки зрения противостояния личностей. Карр утверждает, что Троцкий «до последнего не понимал, что вопрос противостояния определялся не аргументами, а контролем над рычагами власти, манипулированием ими». Позже он напишет:

У него не хватало смелости для драки, характер которой сбивал его с толку и ускользал от него. Когда на него нападали, он отступал с поля боя, потому что инстинктивно чувствовал, что отступление дает ему больший шанс на выживание. (E. H. Carr, Socialism in One Country, Vol. 2, p. 43.)

Моше Левин выдвигает схожую критику:

Он [Троцкий] также обладал слабостью человека, который был слишком высокомерен и в некотором смысле слишком идеалистичен, чтобы потворствовать политическим манипуляциям внутри небольшой группы лидеров. Положение аутсайдера из-за его прошлого и его стиля работы не позволяло ему действовать, когда наступал момент — для него он наступал только один раз. (M. Lewin, Lenin’s Last Struggle, p. 140.)

Истина заключалась в том, что борьба эта была не вопросом личной власти Троцкого или Сталина, но борьбой живых общественных сил. Те, кто утверждают, что Троцкому необходимо было лишь использовать Красную Армию, чтобы взять власть, демонстрируют полное непонимание природы самой власти. Власть не является продуктом воли отдельных «великих людей», как представлял Ницше и другие предшественники фашизма. Власть — отражение баланса классовых сил в обществе. Использование армии в качестве политического инструмента неизбежно приведет к бонапартизму. Для марксиста это ясно как дважды два. Бонапартизм может существовать только в определенных условиях, как правило, когда конкурирующие классы в обществе находятся в тупике. Тем самым создаются условия, когда государственный аппарат возвышается над обществом и приобретает определенную степень независимости. Троцкий, как и Ленин до него, всегда возлагал свои надежды на рабочий класс. Рабочие разделяли идеи оппозиции, но были слишком измотаны и деморализованы, чтобы что-либо изменить. Они оставались пассивными. Ветеран югославской Коммунистической партии и оппозиционер Анте Цилига, находившийся в России в середине 1920-х годов, следующим образом характеризует настроение рабочих в то время:

В целом, эти встречи и частные беседы оставили для меня благоприятное впечатление; но я был поражен пассивным отношением многих рабочих. Кто-то осознавал, что у них нет ни интереса, ни энтузиазма, а, наоборот, фригидность, преувеличенная сдержанность. Это было удручающе. Казалось, рабочие молчали: все очень хорошо, но что это значит для нас? Нужно было приставать к каждому человеку, чтобы получить от него слово. (A. Ciliga, The Russian Enigma, p. 21)

Как писал Троцкий в одной из своих последних работ:

На стороне оппозиции была молодежь и значительная часть рядовых членов партии; но на стороне Сталина и ЦК были прежде всего специально обученные и дисциплинированные политики, тесно связанные с политической машиной Генерального секретаря. Моя болезнь и последующее неучастие в борьбе были, я допускаю, фактором некоторой важности; однако его значение не следует преувеличивать. В конечном счете, это был всего лишь небольшой эпизод. Главным оставался тот факт, что рабочие были измотаны. Тех, кто поддерживал оппозицию, не вдохновляла перспектива больших и радикальных перемен. С другой стороны, с необычайной жестокостью сражалась бюрократия.

Пассивной поддержки и сочувствия было недостаточно, чтобы остановить продвижение бюрократии. Конечно, победа революции, скажем, в Китае, совершенно изменила бы ситуацию, подняв настроение российских рабочих и остановив бюрократическую контрреволюцию. Но вместо побед приходили только новости о поражениях, как прямое следствие политики сталинско-бухаринского руководства.

Тиктин и Кокс утверждают, что:

Вероятно, Троцкий поначалу не был готов руководить. Позже, без сомнения, он отказался от борьбы за власть. Он был главнокомандующим Красной Армией, а в 1924 году Антонов-Овсеенко, главный политкомиссар в Красной Армии, фактически предложил ему взять власть. (Ticktin and Cox, op. cit., p. 13.)

Подобное высказывание типично для поверхностного подхода к истории, сводящего ее к борьбе отдельных личностей. Важно понимать, что если вы задаете правильный вопрос, то у вас есть шанс получить правильный ответ. Если вы зададите неправильный вопрос, вы обязательно получите неправильный ответ. Господа Тиктин и Кокс даже не знают, какой задать вопрос, поэтому в конечном итоге приходят к полнейшей неразберихе в своих выводах. Представители Левой оппозиции были не бонапартистами, а революционными марксистами. Поэтому они не могли искать решения проблем у военных. Они опирались на рабочий класс — не по сентиментальным или случайным причинам, а потому, что только рабочий класс в силах осуществить социалистическую трансформацию общества. Опираясь на какой-либо другой класс или социальную группу, можно осуществить какие угодно общественные изменения, но только не изменения в сторону здорового рабочего государства.

Такие люди, как Тиктин и Кокс, считают, что они превосходят Троцкого, который, как они полагают, был слишком глуп или слишком труслив, чтобы взять власть, тогда как Сталин, надо полагать, был более умным и более смелым. Эти «мудрые» ученые бойко пишут о «завоевании власти» и в то же время ясно показывают, что у них нет ни малейшего представления о том, что такое власть. Троцкий объяснял, что «Власть не есть приз, который достается более ловкому. Власть есть отношение между людьми, в последнем счете — между классами». (Л.Д.Троцкий, Портреты революционеров)

В отсутствие активной вовлеченности рабочих для установления бонапартизма в России действительно сложились все необходимые условия. Но единожды прибегнув к армии в политике, уже не получится «убрать» ее, как меч в ножны. Захват власти посредством Красной Армии в данных условиях привел бы не к предотвращению политической контрреволюции, а, наоборот, к ее чрезвычайному ускорению. Единственное отличие состояло бы в том, что вместо гражданской бюрократии у власти оказалась бы военная каста. Тот факт, что Троцкий находился бы во главе ее, не имел бы значения. Либо он стал бы выражать интересы офицерской касты (что, естественно, было исключено), либо его устранили и заменили кем-то, кто согласился бы это делать. На том этапе бюрократическое вырождение еще не приобрело необратимого характера. Бюрократия все еще прощупывала почву, что находило свое отражение в очень осторожной политике Сталина. Военный переворот очень быстро привел бы к упрочению пролетарского бонапартизма. Действующие лица сменились бы, но суть осталась той же. Весь процесс вырождения лишь был бы чрезвычайно ускорен.

Роль личности

Без сомнения, отдельные личности, со всеми своими сильными и слабыми сторонами, играют важную роль, но понять эту роль можно только с учетом противостоящих друг другу общественных сил. Роль личности в истории не может быть более важной, чем те объективные условия, в которых она действует, хотя способности, интеллект и характер личностей, безусловно, влияют на исторический процесс и в критические моменты могут быть решающими. Без Ленина и Троцкого Октябрьская революция никогда бы не состоялась — таков конкретный пример. Нет никаких сомнений, что политика Зиновьева, Каменева и Сталина привела бы к поражению рабочего класса и победе реакции еще в 1917 году, после чего мы могли бы наблюдать огромное количество научных трактатов, «безоговорочно доказывающих», что идея успешной социалистической революции в России была совершенно утопической.

Исторический материализм не отрицает роли личности в истории. Он лишь объясняет, что индивидуумы не являются абсолютно свободными в своих действиях, как воображают идеалисты, но действуют в рамках объективных социальных и экономических условий, которые развиваются в соответствии с законами, независимыми от воли людей. Как только мы постигнем эти законы, мы сможем прийти к научному анализу, показывающему нам действительный масштаб и значение действий отдельной актеров на сцене истории. Те же Ленин и Троцкий, которые привели русских рабочих к победе в 1917 году, прежде, однако, в течение десятилетий оставались на периферии политической жизни. При всех своих личных способностях и теоретических знаниях они не могли возвыситься над объективными общественными условиями. Подобно тому, как Ленин и Троцкий оказали влияние на Октябрьскую революцию и возникший после нее режим, так и бюрократическая контрреволюция стала настолько тесно связана с именем Сталина, что они стали синонимами. Политическая контрреволюция в СССР, конечно, не зависела от одного человека — это было бы сильно упрощенным пониманием истории. Со Сталиным или без него, пока революция оставалась изолированной в отсталой стране, наступление реакции было неизбежно, рано или поздно, так или иначе. Однако этим вопрос не исчерпывается. В политике, как и на войне, вопросы «рано или поздно» и «так или иначе» вовсе не являются второстепенными и могут стать решающими.

Поначалу Сталин понятия не имел, в каком направлении ему двигаться. Он не желал поражения китайских рабочих в 1927 году или немецких рабочих в 1923 или 1933 годах, но его политика способствовала поражению в каждом из этих случаев. Они, в свою очередь, вели к дальнейшей изоляции революции в России, что было объективным материальным условием для победы бюрократической контрреволюции, которую Сталин изначально не предполагал и не планировал. Тем не менее, чудовищная форма, которую приняла контрреволюция, безусловно, была обусловлена личным характером и психологией Сталина. Французский мыслитель Гельвеций еще давно заметил: «Каждая общественная эпоха нуждается в своих великих людях и, если их нет, она их изобретает». Государственный аппарат обнаружил, что Сталин был плоть от плоти этот аппарат. В период Октябрьской революции он играл второстепенную роль, но его узкий кругозор делал его идеальным аппаратчиком. Таким образом, всем своим характером и образом мысли Сталин выражал взгляды и настроения восходящего слоя функционеров и администраторов в государственных учреждениях, профсоюзах и даже в Коммунистической партии.

Эти люди вполне благополучно пережили революцию, пользовались определенными привилегиями, которые, хотя и были весьма скромными по сравнению с более поздним образом жизни правящей касты, в условиях тотальной нищеты были достаточно велики, чтобы отделить их от масс. Эти функционеры — многие из них набирались из бывших противников большевизма: меньшевиков, беспартийных элементов и царских чиновников — невольно обращались к тем элементам в правящей партии, которые были ближе всего к их мировоззрению. В рядах большевиков было много тех, кто был искренне предан делу социализма, но недостаточно изучил идеи и принципы марксизма. Это были пресловутые «комитетчики», организаторы, партийные работники с их привычным презрением к теории, нетерпимостью к широким обобщениям и склонностью к узко-административным решениям.

После революции возникла острая нехватка способных администраторов для управления государством. Многие люди были поставлены на ответственные должности, не имея для этого должной подготовки. Многие лучшие кадры погибли в гражданской войне, на их место пришли менее способные люди. Поставленные на ответственные посты, эти люди оказались в тесном контакте со старыми царскими чиновниками, знавшими толк в этом деле. Часто трудно было понять, кто кого ведет, о чем с горечью упоминал Ленин. Демобилизация Красной Армии по окончанию гражданской войны усугубила эту проблему. Хотя Красная Армия и была тщательно демократизированна, низкий культурный уровень солдат из крестьянских семей означал, что многие офицеры уже привыкли к методам командования. В условиях упадка промышленности и частичного распыления пролетариата, рабочий класс уже не мог осуществлять должный контроль над бюрократами. Постепенно государственный аппарат вышел из-под контроля.

Было бы наивностью думать, будто неведомый массам Сталин вышел внезапно из-за кулис во всеоружии законченного стратегического плана. Нет, прежде еще, чем он нащупал свою дорогу, бюрократия нащупала его самого. Сталин приносил ей все нужные гарантии: престиж старого большевика, крепкий характер, узкий кругозор и неразрывную связь с аппаратом, как единственным источником собственного влияния. Успех, который на него обрушился, был на первых порах неожиданностью для него самого. Это был дружный отклик нового правящего слоя, который стремился освободиться от старых принципов и от контроля масс и которому нужен был надежный третейский судья в его внутренних делах. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции, Сталин обнаружил себя, как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде. (Л.Троцкий, Преданная революция)

Решающим фактором стало изменение баланса классовых сил. Рабочий класс был измотан и ослаблен годами мировой войны, революции, а затем и гражданской войны. Отдалявшаяся перспектива мировой революции также удручающе действовала на русских рабочих. С другой стороны, восходящий слой бюрократов все более чувствовал себя хозяевами положения. Теория социализма в отдельной стране была не более чем идейным выражением мелкобуржуазной реакции против Октября. Выросла она из расплывчатого стремления этих элементов прекратить волнения и потрясения, вызванные революцией, из их стремления к порядку, который позволил бы им приступить к выполнению задач по управлению обществом — возвысившись над ним. Когда рабочий возмущался высокомерным поведением чиновников, бюрократы иронично вопрошали: «Какой, по-твоему, сейчас год? 1919-ый?»

Даже если Ленин был бы тогда жив, это не имело бы принципиального значения. Для изменения баланса сил внутри партии прежде всего необходимо было благоприятное изменение объективной ситуации. Совершенно ошибочно, поверхностно и даже глупо полагать, что столь глубокую историческую трансформацию можно объяснить ссылками на чью-либо гипотетическую хитрость, равным образом, интригами на верхушке партии. Такой подход больше напоминает очередную историческую теорию заговора, не имеющую ничего общего с марксизмом, который рассматривает исторический процесс как отражение классовой борьбы. Как объяснил Троцкий:

Многие критики, публицисты, корреспонденты, историки, биографы пытались доказать, что тактика Левой оппозиции была нецелесообразна с точки зрения борьбы за власть. Но самый подход к вопросу неправилен. Левая оппозиция не могла завоевать власть и не надеялась на это в лице, по крайней мере, наиболее критических руководителей. Борьба за власть для левой оппозиции, т.е. для революционной марксистской организации, мыслима была только в условиях революционного подъема. В этих условиях тактика основана была на наступлении, на прямой апелляции к массам, на прямой атаке правительства, в этой борьбе ряд представителей левой оппозиции занимал не последнее место. Условия после были в корне отличны, вернее сказать, противоположны. На падающей волне массового движения, революционное крыло не могло ставить своих задач в борьбе за власть. (Л.Троцкий, Сталин)