ГЛАВА IV. ПРИРОДА СТАЛИНИЗМА

Полемика о классовой природе СССР
Переходное государство после Октября
Термидор и бонапартизм
Что такое бонапартизм?
Сталинизм — форма бонапартизма
«Бюрократический коллективизм»?
Троцкий о «государственном капитализме»
«Профсоюзы у власти»
Теория «государственного капитализма» сегодня

Полемика о классовой природе СССР

По Ленину, государство

…всегда было известным аппаратом, который выделялся из общества и состоял из группы людей, занимавшихся только тем или почти только тем, или главным образом тем, чтобы управлять. Люди делятся на управляемых и на специалистов по управлению, на тех, которые поднимаются над обществом и которых называют правителями, представителями государства. Этот аппарат, эта группа людей, которые управляют другими, всегда забирает в свои руки известный аппарат принуждения, физической силы, — все равно, выражается ли это насилие над людьми в первобытной дубине, или в эпоху рабства — в более усовершенствованном типе вооружения, или в огнестрельном оружии, которое в средние века появилось, или, наконец, в современном, которое в XX веке достигло технических чудес и целиком основано на последних достижениях современной техники. Приемы насилия менялись, но всегда, когда было государство, существовала в каждом обществе группа лиц, которые управляли, которые командовали, господствовали и для удержания власти имели в своих руках аппарат физического принуждения, аппарат насилия, того вооружения, которое соответствовало техническому уровню каждой эпохи. И всматриваясь в эти общие явления, задаваясь общим вопросом, почему не существовало государство, когда не было классов, когда не было эксплуататоров и эксплуатируемых, и почему оно возникло, когда возникли классы, — мы только так находим определенный ответ на вопрос о сущности государства и его значении.

Государство — это есть машина для поддержания господства одного класса над другим. (В.Ленин, О государстве)

Почему, как утверждал Маркс, рабочий класс не может взять готовую машину буржуазного государства и использовать ее в своих целях? Не по каким-то мистическим причинам, а по вполне конкретным. В современном государстве все ключевые позиции занимают те люди, что подконтрольны правящему классу. Особым образом отобранные из-за своего образования, воззрений и условий жизни, они поставлены на службу буржуазии. Армейские офицеры, особенно высшего ранга, гражданские чиновники и основные технические специалисты прошли идеологическую обработку, чтобы стать способными служить интересам капиталистического класса. Все командные высоты в обществе находятся в руках тех, кому доверяет класс капиталистов. Такова причина, по которой государственная машина представляет собой инструмент в руках капиталиста, и из-за чего она не может быть использована рабочим классом, а должна быть сломана и отброшена прочь. Но что именно означает разрушение этой машины?

Возможно, что многие, может быть даже большинство служащих капиталистического государства, будут использованы рабочим классом после его прихода к власти. При этом они, однако, будут подчинены комитетам и организациям, подконтрольным рабочим. Например, в Советском Союзе в первые годы после царизма, после фактического исчезновения старой армии Красная Армия была вынуждена использовать царских офицеров, но под контролем комиссаров. Сходным образом существенную долю служащих Советского госаппарата составляли бывшие царские чиновники. Из-за неблагоприятных исторических условий это сыграло впоследствии важную роль в вырождении режима. Совершенно не случайны слова Ленина о том, что советское государство — это аппарат, который «заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром».

В соответствии с классической концепцией, пролетариат разрушает старую государственную машину и создает свое полу-государство. Тем не менее, он вынужден использовать старых специалистов. Однако государство, даже при самых благоприятных условиях, скажем, в развитой стране с образованным пролетариатом, остается пережитком классового общества и несет внутри себя угрозу перерождения. По этой причине марксисты настаивают на контроле со стороны масс, будучи убежденными, что нельзя позволить государству развиться в неподконтрольную силу. Растворение его в обществе должно произойти как можно скорее. По причинам, указанным выше, государство, при определенных условиях, может получить некоторую независимость от базиса, который оно исходно представляло. Энгельс объяснял, что хотя надстройка — государство и идеология — находятся в зависимости от экономического базиса, она тем не менее способна на самостоятельные действия. На протяжении достаточно долгого времени может наблюдаться конфликт между государством и классом, который оно представляет. Вот почему Энгельс говорил, что государство обычно или в типичные периоды непосредственно представляет правящий класс. То есть для понимания классового общества мы должны принять во внимание многочисленные диалектические взаимосвязи и противоречия между всеми имеющимися факторами.

В вопросе общественного развития экономика должна рассматриваться как решающий фактор. Надстройка, которая развивается на определенном экономическом базисе, поднимается над ним и вступает с ним в противоречие. По сути марксистская теория революции заключается в том, что постепенные изменения в производстве на определенном этапе вступают в конфликт со старым типом надстройки, как в области собственности, так и государства. Маркс писал: «Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы». Возникает глубокое противоречие, которое может быть разрешено только путем ликвидации надстройки и реорганизации общества на основе нового способа производства, развившегося в рамках старого.

Хотя это и не исчерпывает вопрос о классовой природе государства, решаемый по разному в разные моменты истории, экономика и отношения собственности, в конечном счете, являются решающими. Из-за этого, как стараются объяснить все учителя марксизма, в конечном счете надстройка должна прийти с ними в соответствие. «С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке», — так это выразил Маркс. Если мы откажемся от этого критерия, то допустим существование поверхностных и произвольных конструкций всех видов. Мы неизбежно потеряемся в лабиринтах истории, как потерялся бы в Миносском дворце мифический Тесей, если бы не протянутая им нить. Нить истории это базовая экономическая структура общества, где формы собственности — ее правовое выражение. Говоря словами Энгельса: «Мы считаем, что экономические условия в конечном счете обусловливают историческое развитие» (Ф. Энгельс, Письмо В. Боргиусу 25 января 1894)

В 1793 году французские якобинцы взяли власть. Как указывали Маркс и Энгельс, они вышли за рамки буржуазных отношений и за несколько месяцев совершили то, для чего буржуазии потребовались бы десятилетия — полностью очистили Францию от всех следов феодализма. И все же этот режим имел корни в буржуазных формах собственности. Последовал французский Термидор и правление Директории, а затем и классическая диктатура Наполеона Бонапарта. Он восстановил многие феодальные структуры, провозгласил себя императором, сконцентрировал всю власть в своих руках. Но тем не менее мы называем этот режим буржуазным. С реставрацией Людовика XVIII он по-прежнему оставался буржуазным. И затем мы имели даже две революции: 1830 и 1848 годов. Эти революции имели важные социальные последствия. Они выразились в значительном изменении даже среди кадров самого государства. Мы характеризуем их как буржуазные политические революции, в ходе которых не произошло смены правящего класса — буржуазии.

Продолжим. После Парижской Коммуны 1871 года и сопровождающей это событие радикальной перестановкой в социальных отношениях мы получили Третью Республику с ее буржуазной демократией, существовавшую десятилетия. Далее последовали режимы Петена, де Голля и целая череда правительств вплоть до нашего времени. Обратим внимание на поразительные различия этих режимов. Для немарксиста возможно покажется абсурдным объединение в одну категорию, скажем, режимов Робеспьера и де Голля или Ширака. Однако марксист определяет их как одно и тоже — капиталистические режимы. Каков критерий? Критерий здесь один — форма собственности, то есть частная собственность на средства производства. Возьмем также разнородность режимов в более современное время, чтобы увидеть различия в надстройках, вырастающих на одном и том же экономическом базисе. Для примера, сравним режим фашистской Германии и режим британской парламентской демократии. Они имеют так много фундаментальных различий в политической надстройке, что многие теоретики немарксистских и экс-марксистских направлений обнаружили в фашизме новую классовую структуру и новую систему общественных отношений. Почему мы говорим, что они представляют один класс и один и тот же режим? Ответ таков: несмотря на отличия в надстройке, их экономический базис одинаков.

Переходное государство после Октября

Как мы уже показали, невозможно перейти от капитализма непосредственно к социализму. Даже в случае самого развитого общества будет необходим переходный период, на протяжении которого государство продолжит существовать некоторое время, равно как деньги и закон стоимости. Но, как объяснял Маркс, рабочему классу требуется не монстроузное государство, существующие при капитализме, а нечто очень простое — рабочее государство, которое начнет отмирать с первого дня своего существования. За два месяца до захвата власти Ленин писал в «Государстве и революции»:

Пролетариату нужно государство — это повторяют все оппортунисты, социал-шовинисты и каутскианцы, уверяя, что таково учение Маркса, и «забывая» добавить, что, во-первых, по Марксу, пролетариату нужно лишь отмирающее государство, т. е. устроенное так, чтобы оно немедленно начало отмирать и не могло не отмирать. А, во-вторых, трудящимся нужно «государство», «то есть организованный в господствующий класс пролетариат».

Переходное государство с неизбежностью имеет противоречивый характер. Советский режим базировался на новых отношениях собственности, которые вышли из Октябрьской революции, позаимствовав при этом, однако, много элементов старого буржуазного общества. Национализация средств производства — главное предварительное условие для движения в направлении социализма, но возможность действительно перевести общество на более высокую стадию человеческого развития зависит от уровня развития производительных сил. Социализм предполагает более высокий уровень развития техники, производительности труда и культуры, чем даже у большинства развитых капиталистических обществ. Невозможно построить социализм на основе отсталости.

В «Преданной Революции» Троцкий объяснял двойственный характер переходного государства:

Буржуазные нормы распределения, ускоряя рост материального могущества, должны служить социалистическим целям. Но только в последнем счете. Непосредственно же государство получает с самого начала двойственный характер: социалистический, — поскольку оно охраняет общественную собственность на средства производства; буржуазный, — поскольку распределение жизненных благ производится при помощи капиталистического мерила ценности, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такая противоречивая характеристика может привести в ужас догматиков и схоластов: ничего не остается, как выразить им соболезнование.

Только победа революции в Западной Европе и, особенно, в Германии могла изменить подобное положение дел. Соединение германской промышленности и техники с огромными природными и людскими ресурсами России в рамках Социалистической федерации создало бы материальные условия для сокращения рабочего дня — необходимое условие для вовлечения рабочего класса в управление промышленностью и государством. Но предательство социал-демократов погубило Германскую революцию и обрекло Русскую революцию на изоляцию в отдельной стране. Победа бюрократии непосредственно проистекла из этого события. Начиная с 1920 года, бюрократия начала легально или нелегально поглощать большую часть прибавочного продукта, производимого рабочим классом.

Все это в некоторой степени может иметь место даже в здоровых рабочих государствах. Должностные лица и управленцы будут получать часть прибавочной стоимости, но при этом будут иметь право только на то, что Маркс называл «платой управленцев». У нас здесь получается, пользуясь словами Ленина, «буржуазное государство без буржуазии» или, по выражению Троцкого, государство без мандаринов, генштаб без самураев. При таком государстве чиновники не должны иметь никаких особых привилегий. Но в условиях чрезвычайно низкого уровня развития производительных сил и культуры в России рабочий класс был не способен строить государство без использования старых царских офицеров и бюрократов, которые с самого начала требовали и получали заработную плату выше среднего. В условиях изоляции революции в отсталой стране это было неизбежно. Такова фундаментальная причина, по которой пролетариат оказался не способен удержать власть. После окончания гражданской войны рабочие были постепенно вытеснены выскочками-бюрократами, которые почувствовали себя необходимыми для функционирования общества.

Ленин и Троцкий не брали в расчет такую ситуацию, при которой революция сможет продержаться продолжительное время в отсутствие победы пролетариата в развитых капиталистических странах. Они предполагали, что в подобных условиях капиталистическим элементам удастся ликвидировать завоевания Октября. Это не произошло, хотя и было вполне возможно в двадцатые годы, особенно в период НЭПа, когда большевики были вынуждены пойти на значительные уступки кулакам и нарождавшейся буржуазии. Незадолго до последнего удара болезни Ленин предложил блок Троцкому для борьбы с бюрократией, которая, как он опасался, создает условия для открытой буржуазной контрреволюции.

В январе 1921 года Ленин писал:

Я сказал: «У нас государство на деле не рабочее, а рабоче-крестьянское»… Читая теперь отчет о дискуссии, я вижу, что я был неправ… Мне надо было сказать: «Рабочее государство есть абстракция. А на деле мы имеем рабочее государство, во-1-х, с той особенностью, что в стране преобладает не рабочее, а крестьянское население; и, во-2-х, рабочее государство с бюрократическим извращением». (В. Ленин, Кризис партии)

Вопрос о классовой природе СССР продолжал занимать Троцкого до самой смерти. Как мог подобный тип реакции развиться на базе пролетарской революции? Незадолго до высылки из Советского Союза он уже касался этого вопроса:

Надо сказать ясно и точно: послеленинское пятилетие было пятилетием общественно-политической реакции. Послеленинское руководство стало невольным, но тем более действительным выражением этой реакции и ее орудием. Периоды реакций в отличие от контрреволюции происходят при господстве одних и тех же классов. Помещичье самодержавие знало периоды «либеральных» реформ и крепостнических контрреформ. Господство буржуазии, начиная с эпохи великих революций, знало смену периодов бурного движения вперед периодами попятного движения. Этим определялась, в частности, смена различных партий у власти в разные периоды господства одного и того же капиталистического класса.

Не только теоретическое размышление, но и живой опыт истекших одиннадцати лет свидетельствуют, что и режим пролетариата может проходить не только через периоды движения вперед, но и через периоды общественно-политической реакции. Конечно, не реакции «вообще», а реакции на основах победоносной пролетарской революции, противостоящей капиталистическому миру. Смена этих периодов определяется ходом классовой борьбы. Периоды реакции не изменяют основ классового господства, т. е. не означают перехода власти из рук одного класса в руки другого (это была бы уже контрреволюция), но означают изменение в соотношении классовых сил и перегруппировку элементов внутри самих классов. Период реакции после периода могущественного революционного продвижения вперед вызван был у нас в основном тем, что разбитые, оттесненные или запуганные старые имущие классы благодаря объективной обстановке и ошибкам революционного руководства успели значительно собраться с силенками и постепенно перейти в наступление, главным образом через бюрократический аппарат. С другой стороны, победоносный класс, пролетариат, не поддержанный своевременно извне и атакуемый все новыми и новыми препятствиями и трудностями, растрачивал силу первоначального натиска и дифференцировался, выделяя из себя сверху — все более самодовлеющую бюрократию, снизу — элементы усталости и прямой безнадежности. Ослаблению активности пролетариата соответствует повышение активности буржуазных классов, т. е. прежде всего тех слоев мелкой буржуазии, которые тянутся вверх по старым эксплуататорским путям.

Незачем доказывать, что все эти процессы внутренней реакции могли развертываться и приобретать силу только в условиях тягчайших поражений мирового пролетариата и упрочения позиций империалистической буржуазии (Л.Троцкий, Кризис право-центристского блока и перспективы)

Термидор и бонапартизм

Имеется большое сходство между процессами, протекающими в ходе революций, даже если те имеют различную классовую природу. Сравнение Русской революции и Великой Французской революции 1793-94 годов может в определенной степени пролить свет на некоторые фундаментальные процессы. Верно это в отношении использования терминов, таких как «термидор», отсылающего к эпизоду 27 июня (9 термидора по старому революционному календарю) 1794 года, когда правое крыло революционных якобинцев совместно с оппортунистическим центром («болотом») свергли Робеспьера, начав, таким образом, сползание к политической реакции, завершившееся диктатурой Наполеона. Это знаменовало конец периода революционного подъема и начало спада. Это отражает и тот факт, что в период подъема (с 1789 по 1794 год) террор был направлен почти исключительно против врагов революции и сторонников компромисса с реакцией, а после термидора — против революционного крыла.

Шире Термидор может рассматриваться как критическая точка революции, когда в обществе наступает некоторая усталость и упадок сил, что ведет к отступлению и прокладывает путь неприкрытой реакции. Во Франции это проявилось в тот момент, когда фракция «горы» (монтаньяров — революционного крыла Национального Конвента) устала от продолжавшегося террора и революционных бурь в целом. Раскол фракции «горы» привел к термидорианской реакции. Таким же образом истоки реакции в сталинской России можно проследить в настроениях советских чиновников и мелкой буржуазии, согласно которым после окончания Гражданской войны настало время положить конец революционным новшествам и перейти к «восстановлению порядка». Подобные реакционные настроения нашли свое концентрированное выражение в теории социализма в отдельной стране. Конечно, подобно каждой исторической аналогии, использование термина «термидор» имеет приблизительный и как таковой условный характер. Троцкий в своих статьях 1929 года объяснял это следующим образом:

Я имею здесь в виду прежде всего вопрос о термидоре и тем самым, вопрос о классовой природе советского государства. Формула термидора, конечно, условная формула, как всякая историческая аналогия… Термидор знаменует первый победоносный этап контр-революции, т. е. прямой переход власти из рук одного класса в руки другого, при чем, переход этот хотя и сопровождается, по необходимости, гражданской войной, но политически замаскирован тем, что борьба ведется между фракциями вчера еще единой партии. Таким образом, термидор означает не период реакции вообще, т. е. отлива, сползания, ослабления революционных позиций, — а имеет гораздо более точное значение: он указывает на прямое перемещение власти в руки другого класса, после чего революционный класс может вернуть себе власть не иначе, как через посредство вооруженного восстания. Для последнего необходима, в свою очередь, новая революционная ситуация, наступление которой зависит от сложных внутренних и международных причин. (Л.Троцкий, Термидор или партийная репетиция термидора?)

Спустя несколько лет в статье, озаглавленной «Рабочее государство, Термидор и бонапартизм», Троцкий пересмотрел свою позицию относительно Термидора. Он объяснил, что аналогия с Термидором открывала путь для ошибочных интерпретаций. Ультралевая группа Владимира Смирнова, группа Демократического Централизма, в противоположность Левой оппозиции, утверждала в 1926 году, что пролетариат уже потерял власть и что капитализм был восстановлен в России. Для Троцкого похороны по-прежнему живой революции были совершенно неприемлемы. Без исторических аналогий мы не можем учиться у истории. Но также следует понимать и их ограниченность, сходства и различия. Так было и в случае Термидора.

Троцкий писал:

Термидор 1794 г. произвел сдвиг власти от одних групп Конвента к другим группам, от одних слоев победоносного «народа» — к другим слоям. Был ли Термидор контрреволюцией? Ответ на этот вопрос зависит от того объема, который мы придаем, в данном случае, понятию «контрреволюция». Социальный переворот 1789 — 1793 гг. имел буржуазный характер. Суть его сводилась к замене связанной феодальной собственности «свободной» буржуазной собственностью. Контрреволюция, эквивалентная этой революции, должна была бы произвести восстановление феодальной собственности. Но Термидор и не покушался на это. Робеспьер хотел опираться на ремесленников, Директория — на среднюю буржуазию. Бонапарт объединился с банками. Все эти сдвиги, имевшие, конечно, не только политическое, но и социальное значение, совершались, однако, на основе нового, буржуазного общества и государства.

Термидор был актом реакции на социальном фундаменте революции. Тот же смысл имело и 18 брюмера Бонапарта, следующий важный этап на пути реакции. Дело шло в обоих случаях не о восстановлении старых форм собственности или власти старых господствующих сословий, а о распределении выгод нового социального режима между разными частями победившего «третьего сословия». Буржуазия все более прибирала к рукам собственность и власть (прямо и непосредственно или же через особых агентов, как Бонапарт), отнюдь не покушаясь на социальные завоевания революции, наоборот, заботливо упрочивая, упорядочивая, стабилизуя их. Наполеон охранял буржуазную, в том числе и крестьянскую собственность как от «черни», так и от притязаний экспроприированных собственников. Феодальная Европа ненавидела Наполеона как живое воплощение революции, и по-своему она была права. (Л.Троцкий, Рабочее государство, Термидор и бонапартизм)

Мы имеем здесь дело с серией политических контрреволюций, опирающихся на одни и те же буржуазные отношения собственности. Используя эту сравнительную аналогию, Троцкий раскрыл характер и динамику сталинизма не как новой системы классовой эксплуатации, но как систему социального паразитизма на рабочем государстве. Политическая контрреволюция произошла на основе национализированных форм собственности. Рабочий класс лишился политической власти, но контрреволюция не восстановила в правах буржуазию. Сталинская бюрократия сама узурпировала политическую власть. Таковы были результаты социальных противоречий, порожденных изоляцией и отсталостью рабочего государства.

Осуществленная бюрократией политическая контрреволюция полностью ликвидировала режим Советской рабочей демократии, но не устранила новые отношения собственности, установленные Октябрьской революцией. Возвышаясь над рабочими, бюрократия пыталась регулировать это внутренние противоречия в своих интересах. Она опиралась на национализированную плановую экономику и играла относительно прогрессивную роль в развитии производительных сил, хотя, по словам Троцкого, происходило это втридорога, по сравнению с капитализом, сопровождаясь огромными растратами, коррупцией и ошибками в управлении. Не сумев устранить эти социальные противоречия, бюрократия породила новые. В конце концов, она поставила себя над пролетариатом и установила режим бюрократического абсолютизма, где рабочий класс был политически экспроприирован, без права и голоса в управлении обществом.

Что такое бонапартизм?

Отталкиваясь от происходивших событий, Троцкий расширял и углублял свой анализ классовой природы СССР, давал уточнение определениям. В 1935 году он отказался от термина «центризм» для описания бюрократического правления и ввел более подходящее определение его природы — пролетарский бонапартизм. Для того, чтобы понять ход мысли Троцкого, необходимо еще раз обратиться к марксистской теории государства.

Согласно марксистской теории, государство возникает как инструмент, необходимый для угнетения одного класса другим. Понятие государства может вводиться разными путями. Один из наиболее общих для марксистов — определять государство как «отряды вооруженных людей, защищающих частную собственность». В конечном счете, к этому сводятся все формы государства. Но на практике государство — это много больше, чем армия и полиция. Современное государство, даже при капитализме, это бюрократический монстр, армия функционеров, потребляющая громадную долю прибавочной стоимости, производимой рабочим классом. С этой точки зрения, есть зерно истины в аргументах монетаристов, требующих «сокращения» государства, что в действительности представляет собой лишь отголоски лозунга либералов XIX века о «дешевом правительстве». Конечно, как Маркс объяснил в «Гражданской войне во Франции», единственный путь получить дешевое правительство — революционное упразднение буржуазного государства и создание рабочего государства (полугосударства) по типу Парижской коммуны.

Маркс, Энгельс и Ленин объясняли, что государство — это особая власть, стоящая над обществом и все более отчуждающаяся от него. В качестве базового правила можно принять, что каждое государство отражает интересы того или иного господствующего класса. Но этим не исчерпывается вопрос о специфической роли государства в обществе. На практике государственная бюрократия обладает своими собственными интересами, которые не обязательно и не всегда соответствуют интересам правящего класса и которые могут вступать с последним в прямые столкновения. Государство, в конечном счете, как объясняли Маркс и Ленин, состоит из вооруженных отрядов людей и неких приложений к ним. В этом суть марксистского определения. Однако мы должны быть осторожны, используя широкие марксистские обобщения, которые несомненно верны, в абсолютном смысле. Истина же всегда конкретна, так что, если мы не включаем в анализ отдельные тонкости и конкретные обстоятельства, мы неизбежно получим чисто абстрактный, а значит неверный результат. Посмотрим, сколь тщательно и острожно подходил к этому вопросу Энгельс даже в ходе обобщений. В «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Энгельс писал:

А чтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство.

И далее:

Взгляните хотя бы на теперешнюю Европу, в которой классовая борьба и конкуренция завоеваний взвинтили публичную власть до такой высоты, что она грозит поглотить все общество и даже государство.

Энгельс идет дальше, показывая, что однажды возникнув, государство, не будучи ограниченным чем-либо, приобретает тенденцию к самостоятельным действиям и с неизбежностью должно совершать их при некоторых обстоятельствах.

Обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся как органы общества над обществом.

Так как государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов; так как оно в то же время возникло в самих столкновениях этих классов, то оно по общему правилу является государством самого могущественного, экономически господствующего класса, который при помощи государства становится также политически господствующим классом и приобретает таким образом новые средства для подавления и эксплуатации угнетенного класса… В виде исключения встречаются, однако, периоды, когда борющиеся классы достигают такого равновесия сил, что государственная власть на время получает известную самостоятельность по отношению к обоим классам, как кажущаяся посредница между ними…

Далее Энгельс говорит, что:

Связующей силой цивилизованного общества служит государство, которое во все типичные периоды является государством исключительно господствующего класса и во всех случаях остается по существу машиной для подавления угнетенного, эксплуатируемого класса.

Отметим чрезвычайно продуманный, научный способ выражения Энгельсом своих мыслей. «Во все типичные периоды», «по общему правилу является государством самого могущественного, экономически господствующего класса», и т. д. Энгельс ясно дал понять, что существуют нетипичные и аномальные ситуации, к которым этот общий принцип марксистской теории не может быть применен. Такой диалектический подход к вопросу о государстве был развит Марксом в «18 брюмьера Луи Бонапарта», где он объяснил феномен бонапартизма, при котором отношения между государством и правящим классом не соответствуют обычным. Маркс приводил пример того, как пьяные солдаты Луи Бонапарта во имя «порядка, закона и семьи» расстреливали буржуа, чьи интересы они, предположительно, представляли. Была ли буржуазия во времена Луи Бонапарта правящим классом? Не требуется глубокого знания марксизма для ответа на этот вопрос. При простом обобщении об «отрядах вооруженных людей» не учитывается существование ни буржуазного, ни пролетарского бонапартизма. Взглянув на историю современного общества, мы увидим многочисленные примеры ситуаций, когда буржуазия политически экспроприировалась, оставаясь при этом правящим классом. Мы называем это явление бонапартизмом или, словами Маркса, «господством шпаги над обществом». Рассмотрим несколько примеров.

В Китае, после того как Чан Кайши раздавил в Шанхае рабочий класс с помощью городских банд в 1927 году, банкиры организовали банкет в его честь и аплодировали ему как благодетелю и спасителю цивилизации. Но Чан хотел чего-нибудь более существенного, чем похвалы со стороны хозяев. Он бесцеремонно запер всех богатых промышленников и банкиров в тюрьмы и потребовал с них многомиллионные выкупы. После сделанной для них работы он требовал оплаты. Он истреблял шанхайских рабочих не для прибыли капиталистов, а потому, что это давало власть и деньги ему и его банде. Решится ли кто-нибудь заявить, что сидевшие тогда в тюрьме банкиры не оставались по-прежнему правящим классом, хотя бы и лишенным политической власти? Китайской буржуазии оставалось только сокрушаться по поводу того, что изрядная часть прибавочной стоимости, выжатой из рабочих, переходила к ее собственным цепным псам, а многие ее представители томились в тюрьме.

Буржуазия оказывается политически экспроприированной в таких условиях; грубое принуждение преобладает в обществе. Огромная часть прибавочной стоимости поглощается военной верхушкой и чиновниками. Но в интересах самой бюрократии лежит продолжение эксплуатации рабочих, и поэтому, хотя и выжимая из буржуазии соков сколько возможно, она, тем не менее, защищает частную собственность. Поэтому буржуазия остается правящим классом, хотя и теряет непосредственную политическую власть. Таков ответ защитникам теории государственного капитализма, утверждающим, что софизм — заявлять о России как о деформированном рабочем государством и о том, что советский рабочий класс был господствующим, тогда как он находился под пятой сталинизма и частью в трудовых лагерях. Если мы не будем обращать внимание в наших рассуждениях на господствующую форму собственности, то неизбежно потеряем под собой всякую опору.

В истории можно найти множество примеров того, как одна часть правящего класса подвергалась нападкам другой части и государство вставало над обществом. Например, во время Войны Алой и Белой розы в Англии две фракции правящих баронов по сути начали истреблять друг друга. В тот или иной момент большая часть правящего класса находилась в тюрьмах или подвергалась казням; трон переходил от одного проходимца к другому. Наконец появилась новая династия Тюдоров, балансировавшая между классами и установившая режим абсолютизма. Аналогичные процессы протекали и в других странах. Какова классовая природа абсолютизма? Абсолютные монархи в попытке сосредоточить в своих руках власть стояли над обществом и все больше отчуждались от него, часто опираясь на национальную буржуазию в борьбе с феодальной знатью. При этом, однако, классовая природа режима оставалось феодальной. Она определялась существующими отношениями собственности, а не политической расстановкой в правительстве. Сходная ситуация существовала и в период распада рабовладельческого общества. Римский император поднялся над обществом и стал жестоко угнетать правящий класс — рабовладельцев, многие из которых оказались ограблены налогами, арестованы, подвергнуты пыткам и умерщвлены императором, «избранным» преторианской гвардией. Фактически изначально именно термин «цезаризм» использовался Марксом для обозначения такого явления. Тем не менее этот факт не изменяет ни на йоту классовую природу Римского государства как рабовладельческого. Рабовладельцы оставались правящим классом даже под железной пятой цезаризма.

Следуя классическому анализу Маркса, Энгельса и Ленина, Троцкий объяснял:

Цезаризм, или его буржуазная форма, бонапартизм, выступает на сцену в те моменты истории, когда острая борьба двух лагерей как бы поднимает государственную власть над нацией и обеспечивает ей, на вид, полную независимость от классов, а на самом деле — лишь необходимую свободу для защиты привилегированных (Л.Троцкий, Преданная революция)

В наш век, в период распада капитализма, мы имеем феномен фашизма, который, хотя и отличаясь от бонапартизма по своему происхождению, также имеет много общих с ним черт. Фашистский режим, в отличие от бонапартизма, приходит к власти на плечах массового движения, состоящего из взбешенной мелкой буржуазии и люмпен-пролетариата. Оказавшись у власти, однако, он быстро утрачивает свою массовую базу и становится бонапартистским режимом, опирающимся на армию и полицию. Троцкий сравнивал нацистскую бюрократию в Германии с мифологическим «морским стариком», сидящим на плечах буржуазии для того, чтобы вывести последнюю на безопасную дорогу, но непрестанно оскорбляющего, плюющего на макушку и втыкающего шпоры в ее бока.

В сборнике «В защиту марксизма» Троцкий подчеркивает различие между бонапартизмом и фашизмом:

Тот элемент, который фашизм разделяет со старым бонапартизмом, т.е., использование классовых противоречий для завоевания государственной властью большей независимости. Но мы всегда подчеркивали, что старый бонапартизм существовал во время подъема буржуазного общества, а фашизм — это государственная власть во время упадка буржуазного строя. (Л.Троцкий, О «рабочей» партии)

Достаточно лишь рассмотреть отношение Гитлера к его капиталистическим оппонентам. Нацисты, которые защищали капиталистические общественные отношения, не только грабили буржуазию и конфисковывали ее собственность, но иногда и казнили ее представителей. Разумеется, нет никаких сомнений в том, что классовая природа фашистского государства была буржуазной. Однако с другой стороны, германская буржуазия потеряла контроль над государством, который попал в руки гитлеровских авантюристов, безответственно и преступно использовавших его для своих авантюр. Здесь отношение между государством и правящим классом является диалектическим и противоречивым. По сути в 1943 году интересы правящего класса Германии вошли в явное противоречие с государством. К этому моменту Германия уже фактическим проиграла войну. В интересах правящего класса было заключение мира с Великобританией и США, для того чтобы вместе вести войну против Советского Союза. Но капитуляция несла с собой смертный приговор для нацистской клики, контролировавшей государство. Германская буржуазия пыталась, и неудачно, устранить Гитлера военным переворотом (заговор генералов). Гитлер вел войну до конца, и платой за это стала потеря Германией своей восточной части.

Сталинизм — форма бонапартизма

При рассмотрении роли государства наиболее важный вопрос, на который необходимо ответить, заключается в следующем: какой класс оно представляет? Государству полагается быть инструментом класса — какой класс оно представляло в России? Оно не могло представлять класс капиталистов, потому что те были экспроприированы в 1917 году. Нельзя сказать, что оно представляло интересы крестьян или мелких собственников в городах. Оно явно представляло интересы сталинской бюрократии. Но как особая форма пролетарского бонапартизма, в конечном счете, оно представляло рабочий класс в той мере, в которой оно защищало национализацию средств производства, плановость и монополию внешней торговли.

При фашистском или бонапартистском режиме, как мы уже видели, хотя эти бандиты и могут вцепиться в глотку буржуазии, тем не менее именно в интересах последней действует экономика как целое, на этом классе и паразитируют бандиты. Какие-нибудь формалисты могут сказать, что советская бюрократия представляла в России новый правящий класс. Но серьезное рассмотрение показывает, что подобное ни в коем случае не возможно. Они фактически утверждают, что государство — это класс. Бюрократия «владеет» государством, государство «владеет» средствами производства, а значит и бюрократия «владеет» средствами производства, и потому является правящим классом. Но это просто уход от ответа. Рассуждение ложно. Бюрократия не владеет государством. В сущности, они говорят, что государство владеет государством. Таким образом, попытка разрешить эту проблему методами формальной логики кончается чистейшей тавтологией, которая ничего не проясняет.

Можно ли считать, что бюрократия была правящим классом в советском обществе? Подобное утверждение явно несостоятельно. В капиталистическом или в любом другом классовом обществе чиновничья верхушка может иметь значительные привилегии, но она лишь выполняет роль инструмента для защиты правящего класса, напрямую относящегося к средствам производства как к своей собственности. Мы знаем, кого представлял Наполеон. Кого представляли Луи Бонапарт, Бисмарк, Чан Кайши, Гитлер, Черчилль и де Голль. Но кого представляла сталинская бюрократия? Себя? Это явная ошибка. Государство по своей природе состоит из бюрократов, чиновников, генералов и т. д. Но эти индивиды не составляют правящий класс; они — инструмент класса, даже когда они находятся в антагонистическом противоречии с этим классом. Сами по себе они не могут быть классом. Бюрократия состоит из миллионов индивидуумов, находящихся на различных уровнях государственного аппарата. Это и мелкие чиновники на местах, и высокопоставленные сановники. Так какая же часть бюрократии «владеет» государством? Это не могут быть все бюрократы сразу, поскольку они иерархически разделены. Мелкий гражданский служащий — такая же часть бюрократии, как и крупный бюрократ.

В своей работе «Бонапартизм и фашизм» Троцкий подошел к вопросу бонапартизма следующим образом:

Мы определили в свое время правительство Брюнинга, как бонапартизм («карикатуру на бонапартизм»), т. е. режим военно-полицейской диктатуры. Когда борьба двух социальных лагерей — имущих и неимущих, эксплуататоров и эксплуатируемых — достигает высшего напряжения, тогда создаются условия для господства бюрократии, полицейщины, военщины. Правительство становится «независимым» от общества. Напомним еще раз: если в пробку воткнуть симметрично две вилки, она может стоять даже на булавочной головке. Это и есть схема бонапартизма. Конечно, такого рода правительство не перестает быть приказчиком собственников. Но приказчик сидит на спине у хозяина, натирает ему на шее мозоли и не стесняется, при случае, смазать хозяина сапогом по лицу.

Можно было предполагать, что Брюнинг продержится до окончательной развязки. Но в ход развития включилось еще одно звено: правительство Папена. Если мы хотим быть точными, то нужно внести поправку в наше старое определение: правительство Брюнинга было предбонапартистским правительством. Брюнинг был только предтеча. В оформленном виде бонапартизм выступил на сцену в лице правительства Папена-Шлейхера.

Бонапартизм в эпоху распада и кризиса отличается от бонапартизма юности капитализма. Он может принимать много разных форм, присутствовать в различных комбинациях в зависимости от конкретных условий. Правление Наполеона или Оливера Кромвеля — классический бонапартизм — имело основой зарождавшееся буржуазное общество. Бонапартизм на стадии капиталистического подъема — сильный и уверенный. В условиях мощного развития производительных сил он приобретает некоторую стабильность. Но бонапартизм эпохи упадка капитализма поражен дряхлостью. Выдвинутый кризисом капиталистического общества, он не способен решить тех проблем, что стоят перед ним. Кризис межвоенного периода привел к возникновению целого ряда бонапартистских режимов, пытавшихся балансировать между силами революции и контрреволюции. В экс-колониальном мире, в связи со слабостью буржуазной демократии, опять-таки многие режимы носили бонапартистский характер. Здесь мы имеем кратковременные периоды слабых парламентских режимов, уступающих место военным диктатурам.

Для сравнения, фашистский режим представляет собой полную политическую экспроприацию буржуазии. Все демократические права ликвидируются. Класс капиталистов передает всю власть в руки фашистских выскочек, которые используют массы обезумевшей мелкой буржуазии, как дубинку против рабочего класса. В ходе фашистского правления пролетариат полностью атомизируется.

В фашизме есть элемент бонапартизма. Без этого элемента, именно без возвышения государственной власти над обществом в результате крайнего обострения классовой борьбы, фашизм был бы невозможен. Но мы с самого начала указывали, что дело идет, прежде всего, о бонапартизме эпохи империалистического заката, который качественно отличается от бонапартизма эпохи буржуазного подъема… министерства Брюнинга, Шлейхера и президентство Гинденбурга в Германии, правительство Петэна во Франции, но все они оказались, или должны оказаться, неустойчивыми. Для эпохи империалистского заката чисто бонапартический бонапартизм совершенно недостаточен, империализму необходимо мобилизовать мелкую буржуазию и раздавить ее тяжестью пролетариат (Л.Троцкий, Бонапартизм, фашизм и война)

Можно привести бесчисленные ссылки, показывающие, что существование капиталистического государства предполагает частную собственность — индивидуальное владение средствами производства. Государство — аппарат господства; он не может сам быть господствующим классом. Бюрократия — лишь часть государственного аппарата. Она может «владеть» государством, в том смысле, что ставит себя над обществом и становится относительно независимой от экономически господствующего класса, т. е. правящего класса. Так было в фашистской Германии, где бюрократия диктовала капиталистам, что они должны производить, как они должны производить и т. д. в военных целях. Так же и в военной экономике Великобритании, США и др., где государство диктовало капиталистам, что и как они должны производить. Это не превращало его в правящий класс. Почему? Потому, что подобные меры были направлены на защиту частной собственности и находились в интересах всего класса капиталистов.

Ясно, что бюрократия управляет и осуществляет планирование в промышленности. Но чьей промышленностью она управляет, в чьей промшленности осуществляет планирование? В капиталистическом обществе менеджеры осуществляют планирование и управляют промышленностью в частных предприятиях и трестах. Но это не делает их владельцами данных предприятий и трестов. Национализированная промышленность в Британии, к примеру, управлялась менеджерской бюрократией, которая, однако, не была владельцами этой промышленности. Она принадлежала государству — капиталистическому государству — и управлялась в интересах капиталистической экономики как целого. Бюрократия в СССР управляла всей промышленностью. В этом смысле верно, что она была более независима от своего экономического базиса, чем любая другая бюрократия или государственная машина во всей истории человечества. Но, как подчеркивал Энгельс и как должны подчеркнуть мы, в конечном счете, все решает экономический базис.

Буржуазные социологи прибегают к произвольным определениям, характеризуя всевозможные общественные группы и подгруппы как классы, тем самым затрудняя понимание реального классового фундамент общества. Напротив, марксизм определяет классы с точки зрения отношений собственности. Утверждение, что функция управленцев каким-то образом превращает бюрократию в правящий класс, вообще не имеет смысла. Разумеется, это не имеет ничего общего с марксистским определением капиталистического класса. Бюрократия в качестве управленческого слоя играет ту же роль в производстве, что и менеджеры на капиталистических предприятиях. Имеется, однако, принципиальная разница. Управленцы на Западе работают на частных собственников промышленности (или на буржуазное государство, которое действует как прислужник частного сектора). Они не владеют промышленностью и не составляют отдельный социальный класс.

Как управленцы они имеют право на то, что Маркс называл «платой управленцев», и не более. Ровно тоже самое верно и для управленцев в рабочем государстве, включая также и здоровое рабочее государство, где в переходный период все еще останутся различия между зарплатой квалифицированных и неквалифицированных рабочих. Но что характеризовало сталинскую бюрократию, так это поглощение ей огромной части материального богатства, производимого рабочим классом. Подобное не имеет ничего общего с управленческими функциями или «платой управленцев».

Если они берут больше, то делают это тем же способом, что и фашистская или бонапартистская бюрократия, присваивающая часть прибавочной стоимости, производимой рабочими. Но это не класс в марксистском смысле слова, а паразитическая каста. «Своей посреднической и регулирующей функцией», — утверждал Троцкий, — «заботой о поддержании социальных рангов и эксплуатацией государственного аппарата в личных целях советская бюрократия похожа на всякую другую бюрократию, особенно — на фашистскую. Но у нее есть и величайшие отличия. Ни при каком другом режиме, кроме советского, бюрократия не достигала такой степени независимости от господствующего класса» (Л.Троцкий, Преданная революция)

Привилегии сталинистской бюрократии начались в точности там, где заканчивались ее производственные функции. Фактически они возникли вовсе не в сфере производства, а в сфере распределения. В условиях всеобщей нужды необходимо было решать, кто сколько получит. Троцкий сравнивал это с очередью у булочной. Если имеется нехватка хлеба, а очередь длинная, то последняя может стать неуправляемой. Необходим жандарм для поддержания порядка в очереди и для того, чтобы каждый был уверен, что получит свою долю. По ходу дела часто оказывается, что жандарм забирает больше, чем кто-нибудь другой. Но это не делает его правящим классом в марксистском понимании!

Сталинистская бюрократия являлась не новым правящим классом, как утверждали Дж. Бернхем, М. Шахтман, М. Джилас, Дж. Куронь и Т. Клифф (в компании с буржуазией и правым крылом лейбористской партии), а паразитической кастой, не играющей никакой обязательной роли в производственном процессе. Именно по этой причине содержательные реформы сверху были исключены. Недалекие польские интеллектуалы-диссиденты полагали, что если свободные профсоюзы возможны при капитализме, то почему они не могут быль разрешены при «государственном капитализме»? На самом деле, для капиталистов в обычных условиях буржуазная «демократия» (т.е. формальная демократия, при которой рабочие имеют некоторые права, но где решающее слово имеют исключительно банки и монополии) — наиболее экономичная и безопасная форма правительства, много более предпочтительная, чем гигантские убытки и разграбление государства, неизбежное при фашизме или бонапартизме. При сталинизме, однако, демократические права с самого начала угрожают позициям бюрократии. Формальная демократия и сталинизм несовместимы.

Троцкий был очень тверд в своем видении того, что бюрократия не была правящим классом. В полемике с французским сторонником Иваном Крайпо в 1937 году он объяснял:

На этот раз он вывел свои разящие аргументы из того, что в «Преданной революции» утверждается: «Средства производства принадлежат государству. Но государство как бы ‚принадлежит‘ бюрократии». Крайпо ликует. Если средства производства принадлежат государству, и государство — бюрократии, то последняя становится коллективным владельцем средств производства, а значит имущим и эксплуататорским классом. Остальные аргументы Крайпо совершенно литературные по сути. Он рассказывает нам снова и снова, вроде бы полемизируя со мной, что термидорианская бюрократия дьявольская, хищная, реакционная, кровожадная и т. д. Действительно откровение! Однако, мы никогда не говорили, что сталинская бюрократия является добродетельной! Мы только отрицали ее в качестве класса в марксистском понимании, а именно, по отношению к собственности на средства производства.(Trotsky, Writings 1937-38, p. 36.)

Государство — инструмент классового правления, насилия, раздутый полицейский. Но полицейский — не правящий класс. Полиция может стать разнузданной, может превратится в бандитов, но это не делает их капиталистическим, феодальным или рабовладельческим классом. Паразитический характер бюрократии демонстрирует тот факт, что она притворяется, что ее не существуют как привилегированной прослойки. Словами Троцкого: «Присвоение огромной части национального дохода носит характер общественного паразитизма». Они наслаждаются своими привилегиями в форме злоупотреблений властью. «Но самые большие квартиры, самые кровавые бифштексы и даже Ролс-Ройсы еще не превращают бюрократию в самостоятельный господствующий класс» — прокомментировал Троцкий (Л.Троцкий, Классовая природа советского государства)

Рабочая демократия, существовавшая при Ленине и Троцком, сменилась бюрократическим режимом Сталина. Хотя политические формы и были совершенно другими, чем в первые годы революции, сохранялись отношения собственности, основой которых была национализация средств производства. Данный факт — существование национализированной плановой экономики — определял в основе своей классовую природу Советского Союза. Это было рабочее государство, ужасно деформированное бюрократической контрреволюцией. «Опухоль может достигнуть огромных размеров и даже задушить живой организм, но опухоль никогда не может превратиться в самостоятельный организм» — отмечал Троцкий (Там же).

Советская бюрократия была похожа на любую другую, особенно фашистскую, с одним важным отличием. Фашистская бюрократия опиралась на частную собственность на средства производства и была наиболее чудовищным выражением упадочного режима. Сталинская бюрократия опиралась на новые отношения собственности, установленные революцией, которые на протяжении целой эпохи демонстрировали колоссальную жизненную силу. Она была вынуждена защищать государственную собственность как источник своей власти и доходов. Лишь этот факт позволял ей играть относительно прогрессивную роль в развитии производительных сил. Однако даже в лучшие периоды она оставалась паразитическим наростом на рабочем государстве, источником бесконечных убытков, коррупции и ошибок в управлении. Она имела все пороки, но никаких добродетелей правящего класса.

Как это сформулировал Троцкий:

Если бонапартистская сволочь — класс, значит она не случайный выкидыш, а жизнеспособное дитя истории. Если ее мародерство и паразитизм — «эксплуатация», в научном смысле слова, значит бюрократия имеет перед собою историческое будущее, как необходимый правящий класс в системе хозяйства (Л.Троцкий, Еще и еще раз о природе СССР)

Ясно, что это был не тот случай. Несомненно, советская экономика сделала огромные шаги вперед, но этот импульс не был придан ей бюрократией как таковой, но национализированной плановой экономикой. Бюрократия стала крупным тормозом в техническом и культурном развитии России. В лучшем случае советская бюрократия играла относительно прогрессивную роль в развитии тяжелой промышленности, но с гигантским потерями при этом.

Государство при Сталине не имело ничего общего с государством Октября, за исключением государственной собственности и планирования. Все завоевания революции, направленные на введение рабочего управления и контроля в промышленности и государстве, были ликвидированы. Бюрократия установила свой полный контроль. Так называемые выборы были фарсом, при котором кандидаты от единственной партии регулярно набирали 99% голосов, что невозможно даже технически (люди иногда переезжают и даже умирают). Рабочий класс был зависимым от бюрократии субъектом беспричинных увольнений, ссылок, арестов, заключений в психиатрические больницы и всех других методов, которыми тоталитарное государство удерживает людей в состоянии всепроникающего страха. В дополнение к обычным органам репрессий бюрократия держала на службе армию шпионов, информаторов и доносчиков, присутствовавших на каждом рабочем месте, в каждой конторе, классе или жилом доме.

Правда, что в последующие годы, особенно после смерти Сталина, были проведены крупные реформы, которые привели к росту уровня жизни, улучшению социального обслуживания и так далее. Но все это время жесткий контроль оставался в руках бюрократии. Такие реформы всегда проводились сверху и никоим образом не изменили отношения между рабочим классом и правящей кастой. Какие-либо элементы рабочей демократии по-прежнему отсутствовали.

«Бюрократический коллективизм»?

Представляла ли собой сталинская Россия некую новую форму общества, не предвиденную Марксом или Лениным? Если сталинизм — не социализм, то есть общество, основанное на гармоническом удовлетворении человеческих потребностей, то что оно собой представляло? Кое-кто, глядя на Советский Союз, был обескуражен «открытыми процессами», трудовыми лагерями и ужасными фальсификациями — в общем, тоталитарной природой режима — и пришел к выводу, что сталинизм это новое эксплуататорское общество, со своим собственным правящим классом. Существует много интерпретаций, ведущих к такому выводу, от теории «бюрократического коллективизма» (Бруно Риччи и Макса Шахтмана) до «государственного капитализма» (Тони Клиффа). В действительности же эти концепции ошибочны от начала и до конца.

Теория государственного капитализма основывается на идее, что сталинистская политическая контрреволюция в России олицетворяла собой новую стадию капитализма, которая не имела существенных отличий от «обычного» капитализма. О бюрократии говорилось как о новом правящем классе, о советской экономике как о подчиненной обычным законам капитализма и так далее. Однако подобные аргументы незамедлительно обнаруживали себя запутанными в собственных противоречиях. Даже не заглядывая слишком далеко, необходимо заметить, что если бы Советский Союз был капиталистическим (или государственно-капиталистическим, что не вносит различий в суть аргументации), то он должен был бы подчинятся тому же закону общественного движения, что и капитализм — то есть иметь подъемы и спады. Однако как не изворачивайся, не найдешь и следа такого явления. Следование ложной теории с неизбежностью ведет к отказу от основных положений марксизма. Получается, что мы имеем дело с разновидностью капитализма, которая преуспела в устранении фундаментального противоречия рыночной экономики, имеем дело с капитализмом без безработицы, способным развивать средства производства с неслыханными темпами роста, не прерываемого при этом кризисами перепроизводства.

Такой вывод неизбежно бы потребовал от нас пересмотра всех основных постулатов марксизма, если бы он был верен. Но он не верен. Данная концепция в целом основывается на полном непонимании марксистской теории государства, классовой природы общества и переходного периода. Общая схема Маркса и Ленина, как может развертываться переход от капитализма к социализму, несомненно верна в целом. Но правда всегда конкретна. Невозможно понять сложное и противоречивое социальное явление только на основе теоретических утверждений общего характера. Они могут обеспечить полезные рамки и начальную точку, но мы можем ухватить природу вещей только с помощью тщательного анализа фактов и процессов во всем многообразии возможных путей, учитывая все противоречивые тенденции. Напротив, попытка подобрать факты, удовлетворяющие предвзятым определениям, с неизбежностью ведет к неудаче.

Что поражает нас в теории государственного капитализма во всех ее разновидностях, так это ее совершенно произвольный характер; далекая от разрешения каких-либо вопросов, она ведет к массе новых противоречий. Объяснение Троцким феномена сталинизма как деформированного рабочего государства, как формы пролетарского бонапартизма несоизмеримо проще, находится в полном соответствии с марксистской теорией, хорошо согласуется со всем, что мы наблюдали в СССР, начиная со смерти Ленина и до падения Берлинской стены. Принимая эту точку зрения, мы не нуждаемся в ревизии основных идей марксизма, которые одни только могут дать нам научное понимание и план действий в новой ситуации.

Невозможно ухватить суть живого, развивающегося процесса средствами абстрактных определений и формальной логики. Как объяснял Троцкий:

Основной порок вульгарного мышления в том, что оно хочет удовлетвориться неподвижными отпечатками действительности, которая есть вечное движение. Диалектическое мышление придает самим понятиям — при помощи дальнейших уточнений, поправок, конкретизации — ту содержательность и гибкость, я почти готов сказать, сочность, которая до некоторой степени приближает их к живым явлениям. Не капитализм вообще, а данный капитализм, на определенной стадии развития. Не рабочее государство вообще, а данное рабочее государство, в отсталой стране, в империалистическом окружении, и пр. (Л.Троцкий, Мелкобуржуазная оппозиция в Рабочей Социалистической Партии Соединенных Штатов)

Теории государственного капитализма в СССР прошли долгий путь. Теория бюрократического коллективизма для описания СССР была предложена Бруно Риччи и Максом Шахтманом более 50 лет назад. В своей книге «La bureaucratisation du Monde» Бруно Риччи объясняет:

По нашему мнению СССР представляет собой новый тип общества, ведомый новым социальным классом: это наш вывод. Коллективизированная собственность в действительности принадлежит этому классу, который вводит новую и более совершенную систему производства. Эксплуатация из индивидуальной становится классовой (B. Rizzi, La Bureaucratisation du Monde, p. 31.)

И еще:

По нашему мнению, в СССР владельцами собственности являются бюрократы, те, кто имеют силу в своих руках. Они — те, кто направляют экономику, как это обычно делает буржуазия, они — те, кто присваивают прибыль, как это обычно делают эксплуататорские классы и это они — те, кто фиксируют заработную плату и цены; еще раз — это бюрократы (Ibid., p. 56.)

Риччи заключает:

Эксплуатация проявляется в точности как в обществе, основанном на рабстве… Российский рабочий класс не является больше пролетариатом; они просто рабы. Это класс рабов по своей экономической сути, и в своем социальном проявлении (Ibid., p. 56.)

Забавно, но далее он замечает, что на основе растущего развития производства этот бюрократический коллективизм перейдет «в бесклассовое общество и социализм».

В добавок ко всему он также рассматривал гитлеровскую Германию как пример бюрократического коллективизма. В целом аргументы Бруно Риччи совершенно ненаучны. Советские бюрократы не были собственниками в смысле владения средствами производства. Они не владели какими-либо акциями или денежными фондами. Они, разумеется, не были собственниками рабочего класса, подобно тому, как рабовладельцы Рима владели своими рабами. Как такое, предположительно, классовое общество может развиться в социализм — загадка. Однако эти диковинные идеи были позаимствованы затем Джеймсом Бернхемом, который добился известности как автор «Революции директоров», которая уравнивает сталинизм с фашизмом и «новым курсом» Рузвельта. Бернхем также завоевал известность как открытый сторонник атомной войны против СССР. В своей основе все это отражает глубокий пессимизм и отчаяние слоя интеллектуалов среднего класса в результате поражений рабочего класса. Понятие бюрократического коллективизма было больше, чем теорией — это было выражение настроений этого слоя, которые наиболее ярко были выражены кошмарными видениями будущего на страницах «1984» Джорджа Оруэлла.

Макс Шахтман также принял теорию бюрократического коллективизма после своего разрыва с троцкистским движением в 1940 году. «Это ужасная реализация предсказаний, сделанных всеми великими учеными-социалистами от Маркса и Энгельса и далее, что капитализм должен коллапсировать из-за неспособности разрешить свои собственные противоречия, и, что альтернатива встающая перед лицом человечества не капитализм или социализм, а социализм или варварство. Сталинизм — это новое варварство», — констатировал Шахтман. (Max Shachtman, The Bureaucratic Revolution, p. 32.) Он также дошел до утверждения, что рабочие в СССР были и не рабочими вовсе, а рабами бюрократического государства. Несмотря на это, в тоже время он утверждал, что бюрократический коллективизм более прогрессивен, чем капитализм.

В соответствии с резолюцией по России, принятой на съезде 1941 года его организации, Рабочей партии: «С точки зрения социализма, государство бюрократического коллективизма — реакционный общественный порядок; по отношению к капиталистическому миру это исторически более прогрессивный уровень». В действительности, это была попытка Шахтмана оправдать свое приспособление к американскому мелкобуржуазному общественному мнению, ставшему глубоко антисталинистским после 1939 года. В конечном счете, он сдвинулся далеко вправо и закончил как рьяный защитник внешней политики США. Теория бюрократического коллективизма как способ описать СССР впоследствии вышла из употребления.

Теория государственного капитализма, с другой стороны, продолжает иногда выдвигаться. Ее наиболее современное толкование сделано Тони Клиффом в его книге «Россия: марксистский анализ» (1964), переизданной как «Государственный капитализм в России» (1974). Эта работа основана на ранней версии, озаглавленной «Природа сталинистской России», опубликованной в июне 1948 года. Учтя ее теоретические слабости и критику этой работы, сделанную нами в то время, аргументация ее была позднее модифицирована. Изначально Клифф утверждал, что Россия подверглась трансформации в 1928 году, в первый год первой пятилетки, из деформированного рабочего государства в государственно капиталистическое, так как было заключено, что «с введением пятилетних планов доходы бюрократии составляли большую часть прибавочной стоимости». (T. Cliff, The Nature of Stalinist Russia, p. 45.)

Однако этот ключевой аргумент был отброшен после того, как Клиффу стало ясно, что с 1920 года и далее бюрократия потребляла большую часть прибавочной стоимости, производимой рабочим классом, законно и незаконно. Как Маркс ясно показал, в рабочем государстве в переходный период производство прибавочной стоимости должно использоваться для ускоренного строительства промышленности и, таким образом, подготовки пути для возможно более скорейшего перехода к равенству и полному социализму. Никакой марксист не может утверждать, что классовая природа СССР изменилась из-за этого. Тони Клифф бесцеремонно отбросил этот аргумент без какого-либо объяснения и впоследствии развил новый в попытке усилить свою теорию государственного капитализма. Она суммирует его подходы к этому вопросу за последние 40 с лишним лет в эклектическое целое.

Троцкий о «государственном капитализме»

Теории бюрократического коллективизма и государственного капитализма были разбиты Троцким в 1930-ых годах. Для Троцкого основой понимания сталинизма был марксистский метод. Далекий от косности и формализма, вопреки утверждению Клиффа, Троцкий был скрупулезно диалектичен в своем анализе сталинизма, тщательно анализируя противоречивые свойства развертывавшихся на каждой стадии процессов. Для него процесс был не просто черным или белым, но гораздо более сложным и запутанным. Он не искал красиво смотрящихся удобных категорий, удовлетворявших законам формальной логики, а высматривал противоречивую реальность, которая в действительности имела место в Советском Союзе.

Метод Клиффа совершенно отличен. Самым поверхностным образом он анализирует вторичные характеристики сталинизма в России, а затем проводит внешнюю аналогию с некоторыми аспектами капитализма, не понимая действительной природы Советского Союза и протекавших в нем противоречивых процессов. Без сомнения, там имелось сходство с капитализмом, но присутствовали и фундаментальные отличия. «В России ужасы форсированной индустриализации, жестокой коллективизации крестьянства, лишение рабочих права на организацию профсоюза или забастовку, полицейский террор — все это было побочным продуктом беспрецедентных темпов капиталистического накопления», — пишет Клифф. (Binns, Cliff and Harman, Russia: From Workers’ State to State Capitalism, p. 11.) Такие свойства сталинизма имели место, но никак не благодаря первоначальному накоплению в якобы существовавшем капиталистическом обществе.

Троцкий объяснял такое развитие событий не как результат действий законов капиталистической экономики, но как результат действий сталинской бюрократии, стремившейся укрепить свое привилегированное положение, гонясь за Западом. Другие бюрократии действовали в столь же жесткой манере, например, нацистская бюрократия, которая добивалась мирового господства. Однако этот факт не изменяет классовую природу режима. Представив свой фундаментально отличный подход, Клифф справедливо заключил «Наш анализ классовой природы России при Сталине и сегодня отличается от сделанного Львом Троцким». (Ibid., p. 12) Суть заключается в том, что Троцкий, в отличие от Клиффа, был прав в своих методах и анализе.

Клифф утверждает, что сталинская бюрократия — новый правящий класс, но нигде в его сочинениях нет реального анализа или доказательств, почему и как она образует класс капиталистов. Все это не случайно, но вытекает из его метода. Отталкиваясь от заранее заготовленной идеи государственного капитализма, он искусственно подгоняет факты к этой концепции. Вместо применения марксистского метода к советскому обществу, к процессам его движения и развития, он собрал цитаты из работ великих марксистов и попытался сжать их в новую теорию.

Главный критерий для марксистов при анализе той или иной социальной системы заключен в следующем вопросе: ведет ли данный новый строй к развитию производительных сил? Клифф обходит этот вопрос ложным сравнением темпов роста при частном капитализме и того факта, что мировое промышленное производство по факту выросло с 1891 года. Но что действительно надо сравнивать, так это темпы роста в Советском Союзе и в капиталистическом мире. Теория марксизма основывается на материальном развитии производительных сил как движущей силы общественного прогресса. Переход от одной системы к другой не определяется чисто субъективными причинами, а имеет корни в потребностях самого производства. Именно на этом базисе, и только на нем, возвышается общественная надстройка: государство, идеология, наука, искусство и правительство. Верно, что надстройка оказывает важное обратное воздействие на производство и даже, как объяснял Энгельс, в некоторых пределах приобретает самостоятельное движение. Но, в конечном счете, все решает развитие производительных сил.

Маркс объяснял историческую оправданность капитализма, несмотря на все ужасы промышленной революции, несмотря на рабство негров в Африке, несмотря на детский труд на фабриках, завоевательные войны повсюду в мире, тем фактом, что это необходимая стадия в развитии производительных сил. Маркс показал, что без рабства, не только античного, но и рабства эпохи раннего капитализма, современное развитие производительных сил было бы невозможно. Без этого материальный базис социализма никогда не был бы подготовлен. В письме к П. В. Анненкову 28 декабря 1846 года Маркс писал:

Прямое рабство является такой же основой нашей современной промышленности, как машины, кредит и т. д. Без рабства нет хлопка, без хлопка нет современной промышленности. Рабство придало ценность колониям, колонии создали мировую торговлю, а мировая торговля — необходимое условие крупной машинной промышленности. До установления торговли неграми колонии давали Старому свету очень мало продуктов и не изменяли сколько-нибудь заметно лицо мира. Таким образом, рабство — это экономическая категория огромного значения. Без рабства Северная Америка — самая прогрессивная страна — превратилась бы в страну патриархальную. Сотрите только Северную Америку с карты мира, и вы получите анархию, полный упадок торговли и современной цивилизации.(К. Маркс, Павлу Васильевичу Анненкову в Париж)

Конечно, отношение Маркса к ужасам рабства и промышленной революции хорошо известно. Было бы огромным искажением позиции Маркса утверждать, что он был защитником рабства и детского труда. Подобным образом, никто не может обвинить марксистов в том, что, поддерживая государственную собственность в СССР, они тем самым защищают трудовые лагеря и другие преступления сталинского режима. Поддержка Марксом германского канцлера Бисмарка во Франко-Прусской войне была продиктована подобными рассуждениями. Несмотря на бисмарковскую политику «крови и железа» и реакционную природу его режима, из-за того, что национальным объединением Германии должно было облегчится развитие производительных сил, Маркс оказал критическую поддержку Пруссии против Франции. Основным критерием было развитие производительных сил. В конечном счете, именно из него проистекает все остальное.

Любой анализ советского общества должен строиться на этом базисе. Раз Клифф допускает, что капитализм в целом приходит в упадок и загнивает в мировом масштабе, но, тем не менее, сохраняет прогрессивную роль в России, развивая производительные силы, то по логике, он должен был бы сказать, что государственный капитализм — следующая стадия для любого общества или, по крайней мере, для отсталых стран. Противореча себе, он показывает, что российская буржуазия была неспособна осуществить ту роль, которая была выполнена буржуазией на Западе, из-за чего соответственно произошла пролетарская революция.

Если представить, что в России был государственный капитализм (введенный пролетарской революцией), то ясно, что кризис капитализма не является неразрешимым, а только представляет собой мучительное рождение новой и более высокой стадии капитализма (государственного капитализма). Цитата, которую Клифф сам взял от Маркса, что никакое общество не может сойти с исторической арены до тех пор, пока не исчерпает все возможности своего развития, должна показать, что если этот аргумент корректен, то новая эпоха, эпоха государственного капитализма, должна открыться перед нами. В этом случае идея Ленина, что империализм является высшей стадией капитализма, предстает ошибочной, а марксизм в целом должен быть пересмотрен от начала и до конца.

«Профсоюзы у власти»

Имея дело с «государственным капитализмом», мы видим разновидность фетишизма, о котором в свое время упоминал Маркс и который может даже сказываться на революционном движении — изменяя имя вещи, вы якобы изменяете ее сущность! Троцкий описывал это явление как «терминологический радикализм». Но наклеивание ярлыков к феномену сталинизма не меняет характер режима. Такой метод не имеет ничего общего с марксизмом. По сути дела, если идея государственного капитализма или бюрократического коллективизма верна, то вся теория Маркса оказывается утопией. Начнем с фундаментальных положений. В соответствии с марксовой теорией, никакое общество не может сойти со сцены истории, пока не исчерпает весь свой потенциал. На протяжении целой исторической эпохи советский режим делал беспримерные шаги вперед, много большие, чем мы видели где-либо на Западе. Случившаяся революция, однако, предстает нелепостью, так как согласно защитникам теории государственного капитализма, пролетарская революция в 1917 году изменила экономику, приведя к государственному капитализму. Как объяснял Троцкий: «Загадку советского режима пытались перекрыть именем государственного капитализма. Этот термин представляет то удобство, что никто точно не знает, что собственно он означает».(Л.Троцкий, Преданная революция)

В то время как Троцкий обнаруживал доказательство рабочего характера государства в изменившихся формах собственности, сторонники теории государственного капитализма делают из этого факта прямо противоположный вывод. Они допускают утверждение, что в отсутствие прямого контроля рабочего класса над государством, оно не может считаться рабочим государством. В этом случае они должны отказаться от идеи, что в России вообще когда-либо существовало рабочее государство, кроме как, может быть, несколько месяцев после Октября. Именно здесь необходимо повторить, что диктатура пролетариата реализуется посредством авангарда рабочего класса, то есть партии, а в партии — через ее руководство. При оптимальных условиях, все это должно совершаться с предельным демократизмом в государстве и партии. Но само наличие диктатуры, ее необходимость для изменений в социальной системе доказывает наличие глубоких социальных противоречий, которые могут в неблагоприятных исторических обстоятельствах найти выражение в государстве и партии. Партия не в большей степени, чем государство, способно автоматически и прямо отражать интересы класса. Не случайно Ленин рассматривал профсоюзы и как необходимый фактор защиты рабочих от государства и как оплот для защиты их государства.

Вновь мы видим результаты подмены диалектического анализа формальными размышлениями. Защитники этой теории основываются на чистой абстракции — рабочем государстве вообще, в противовес реальному рабочему государству, сформировавшемуся в условиях страшной отсталости, бедности, неграмотности. Материалистический подход к предмету совершенно иной. Хотя пролетариат и наиболее однородный класс в обществе, все же пролетариат не однороден полностью. Имеются важные различия между различными слоями класса — квалифицированными и неквалифицированным, отсталыми и передовыми, организованными и неорганизованными и так далее. В рабочем классе могут происходить те же процессы, что и в других классах, в соответствии с конкретными условиями.

Хорошей аналогией здесь может служить история рабочих организаций при капитализме, которые, при некоторых условиях, могут подвергаться процессу бюрократизации, особенно когда рабочие не особенно активны. В конечном счете, Троцкий сравнивал рабочее государство с профсоюзом, который захватил власть. После долгой стачки, без видимых признаков победы, рабочие имеют тенденцию впадать в пассивность и апатию, начиная с наиболее отсталых элементов. Подобно этому, в СССР после изнурительных лет войны, революции и гражданской войны рабочие были вымотаны. Постепенно они теряли активность. В результате через некоторое время советы, профсоюзы и другие органы рабочей власти подверглись бюрократизации. Подобный процесс мы могли наблюдать и в ходе Французской революции, хотя и с иным классовым содержанием. Если стало возможным партии рабочего класса (социал-демократии), и ее руководству в особенности, деградировать под внешним давлением капитализма, то почему государство, созданное рабочими, не может последовать той же тропой? Почему государство не может играть независимую от класса роль и в то же самое время (в собственных интересах) защищать новые экономические отношения, созданные революцией? В действительности переход от одного общества к другому оказался много более сложным, чем могли предвидеть основатели научного социализма.

Не более, чем любому другому классу или общественному образованию, пролетариату была дана привилегия неизбежного и гладкого перехода к господствующему положению, а тем самым и к спокойному и безболезненному растворению в обществе, то есть перехода к социализму. Таков был один из возможных вариантов. Но вырождение и социал-демократии и Советского государства в данных условиях было вовсе не случайным. Оно вытекает из сложных взаимоотношений между классами, их представителями и государством, которые неоднократно проявлялись в истории правящих классов: буржуазии, феодалов и рабовладельцев. Это отражает, другими словами, множественность исторических факторов, которые составляют фон определяющего фактора — экономики.

Сколь отличны взгляды Ленина и механистический подход представителей теории государственного капитализма! Ленин вновь и вновь подчеркивал необходимость изучения переходных периодов прошедших эпох, особенно от феодализма к капитализму, для того, чтобы понять законы переходного периода в России. Он бы отверг концепцию, согласно которой государство, вышедшее из Октября, должно соответствовать заранее предписанной норме, или, в противном случае, оно перестает быть рабочим государством. Ленин знал очень хорошо, что пролетариат, его партия и руководство партии не имеет никакой богоданной силы, которая могла бы провести их, минуя противоречия прямо в социализм, после свержения капитализма. Конечно, это единственный вывод, который может следовать из кантианских норм, категорично лежащих в основании теории государственного капитализма. Вот почему Ленин подчеркивал, что диктатура пролетариата может существенно варьироваться в разных странах и при разных условиях.

Однако Ленин настаивал на том, что при переходе от феодализма к капитализму диктатура восходящей буржуазии выражалась в диктатуре одного человека. Класс может господствовать через правление одного человека. Постфактум Тони Клифф вполне готов принять эту концепцию применительно к буржуазии. Но единственное, что можно вынести из его схематических аргументов, так это то, что такое развитие невозможно в случае пролетариата. Так как правление одного человека означает абсолютизм, безграничную диктатуру, лишающая политических прав господствующий класс, чьи интересы, в конечном счете, он выражает. Но Ленин отметил это только для того, чтобы показать, что при определенных условиях диктатура пролетариата может также выражаться и через диктатуру одного человека. Ленин не развил эту концепцию. Но сегодня, в свете опыта России и Восточной Европы, Китая, Кубы и других деформированных рабочих государств, мы можем пойти дальше и понять не только настоящее, но также и развитие общества в прошлом.

При некоторых условиях диктатура пролетариата может принимать форму диктатуры одного человека. Мы говорим не о здоровом рабочем государстве, а об искажениях, которые могут проистекать из отделения государства от того класса, которое оно представляет. Это означает, что аппарат почти неизбежно будет стремиться стать независимым от своей основы и, таким образом, охранить свои собственные интересы, враждебные и чуждые классу, который он представляет. Так произошло в случае сталинского СССР. Когда мы изучаем развитие буржуазного общества, мы видим что автократия отдельной личности, с имевшимися социальными противоречиями, служила нуждам тогдашнего общественного развития. Это ясно видно в случае Кромвеля и Наполеона. Хотя тот и другой стояли на буржуазном базисе, на определенной стадии буржуазная автократия превратилась из позитивного фактора развития капиталистического общества в препятствие на пути полного и свободного развития буржуазного производства.

Однако диктаторский режим абсолютизма не сгинул впоследствии безболезненно. Во Франции и Англии потребовалась дополняющая политическая революция, прежде чем буржуазная автократия сменилась буржуазной демократией. Но без буржуазной демократии свободное и полное развитие производительных сил до пределов, возможных при капитализме, было бы невозможно. Если это применимо к исторической эволюции буржуазии, то тем более к пролетариату в отсталой и изолированной стране, в которой диктатура пролетариата выродилась в диктатуру Сталина, то есть одного человека?

Для того, чтобы российский пролетариат смог встать на путь, ведущий к социализму, была необходима новая революция, дополняющая политическая революция для превращения бонапартистского пролетарского государства в рабочую демократию. Это полностью согласуется с опытом прошлого. Так же, как капитализм прошел через много фаз бурных противоречий (которые еще не кончились, как свидетельствует наша эпоха), так при данных исторических условиях обстояло дело с господством пролетариата в СССР. Так же, в рамках обоюдной реакции, Восточная Европа и Китай прошли через фазу пролетарского бонапартизма.

Предположение, что рабочее государство всегда рождается непорочным, как Дева Мария, и должно при всяких условиях проявиться в классической форме совершенной рабочей демократии, или, иначе, оно должно быть заклеймено как «новое классовое государство» — мистическая идея, не имеющая ничего общего с материалистическим методом марксизма. Это продукт размышлений в абстрактных, формальных категориях. На самом деле, объяснение сталинистского вырождения кроется в соотношении класса и государства при особых исторических условиях, а отнюдь не в надисторических абстракциях.

Фактически случилось так, что даже теперь классовая природа российского государства не определена полностью. Но проводники пустой и поверхностной теории государственного капитализма совершенно утратили способность пролить свет на процессы, развернувшиеся на территории бывшего Советского Союза. Если имеющееся движение в направлении реставрации капитализма окажется неудачным, то, в конце концов, экономический фактор (отношения собственности) после многих переворотов и катастроф должнен сыграть решающую роль. Вопрос состоит в том, какая форма собственности будет, в конце концов, преобладать: государственная или частная. Эта борьба до сих пор продолжается и результат все еще не ясен [к моменту написания этих строк прим. ред.]. Конечно, если мы допустим, что Россия была капиталистической (или даже «гос. капиталистической») на протяжении последних 60 или 70 лет, все это окажется незначительной мелочью, которая не должна нас слишком заботить.

Российский рабочий класс через болезненный опыт пришел к пониманию, что фундаментальное различие между национализированой плановой экономикой и капитализмом все же существует. В момент написания этих строк российские шахтеры бастуют против буржуазного правительства в Москве. Все большая часть рабочих осознает необходимость защиты остатков национализированой промышленности против грабежа нарождающегося класса капиталистов. Означает ли это в какой-то мере капитуляцию перед бюрократией? Вовсе нет. Российские рабочие должны бороться против нарождающейся буржуазии своими собственными методами, забастовками, демонстрациями, всеобщими стачками. Действуя таким образом, они вскоре вновь откроют для себя огромные революционные традиции прошлого. Но предварительное условие для этого — ведение всеохватывающей борьбы против нависшей угрозы капиталистической контрреволюции.

Преградив своей борьбой дорогу капиталистической контрреволюции, они приобретут чувство собственной силы и неизбежно осознают наличие возможности после этого сбросить бюрократию и организовать здоровое рабочее государство на более высоком уровне. Такой процесс не станет возвратом к положению слабого и нищего Советского государства 1917 года. На базисе технологических и научных достижений, ставших возможными благодаря достижениям национализированой плановой экономики в прошлом, они смогут незамедлительно принять декрет о всеобщем сокращении рабочей недели. В течении одной, максимум двух пятилеток, в условиях демократического контроля и участия масс, ситуация изменится кардинально. Имеющийся на данный момент уровень развития достаточен для немедленного введения 32-часовой рабочей недели, с последующей дальнейшей редукцией ее длительности и ростом уровня жизни и культуры. После этого рабочее государство станет более-менее соответствовать той идеальной норме, что была выработана Марксом и Лениным.

Теория «государственного капитализма» сегодня

Дебаты о классовой природе СССР — не академические упражнения, они ведут к очень серьезным практическим выводам. Троцкий предупреждал ранее, что тенденция, которая принимает ошибочную теорию государственного капитализма, рискует стать «пассивным инструментом империализма». Однако в настоящий период движения к реставрации капитализма в России и Западной Европе теории гос. капитализма играют роль настолько пагубную, насколько это можно себе представить. Легковесность и отсутствие теоретической проницательности у Клиффа и его сторонников видны из их полной неспособности объяснить процессы, которые на наших глазах разворачиваются в России. Они уворачиваются потертой легкомысленной фразой о том, что бюрократия просто сделала «шаг в сторону» (!), которая, что характерно, ничего не говорит о социальном режиме в России ни до, ни после. Нам ничего не говорится о производственных отношениях, классовой природе государства, социальном содержании происходящей социальной контрреволюции. Это логично. Отрицая революционное значение государственной собственности, защитники теории государственного капитализма, в сущности, вынуждены отрицать наличие контрреволюции вовсе! Таким образом, концепция государственного капитализма открылась в момент истины как не только теоретически обанкротившаяся, но и ведущая к гибели на практике.

Клифф отвергает проделанный Троцким анализ классовой природы Советского Союза как «противоречащий» марксизму. Согласно ему, анализ Троцкого «страдает от одного серьезного ограничения, консервативной привязанности к формализму, который по своей природе противоречит марксизму, который подчиняет форму содержанию». (Cliff, Russia: A Marxist Analysis, p. 145.) Эти взгляды также поддерживаются колоритным коллегой Клиффа, Дунканом Халласом, который констатировал: «Анализ Троцкого классовой борьбы в СССР после 1927 года, явно продемонстрировал свою ошибочность»(T. Cliff and others, The Fourth International, Stalinism and the Origins of the International Socialists, p. 8.). И снова: «нет никаких сомнений, что в 1928 году новый класс захватил власть в России…», — писал другой сторонник теории Клиффа Крис Харман. «Левая оппозиция была далека от понимания того за что она боролась. Троцкий до конца своей жизни верил, что преследовавший и убивший его аппарат был выродившимся рабочим государством» (Binns, Cliff and Harman, op. cit., p. 35.). Троцкий и его сторонники сопротивлялись сталинизму, но как заявляет Харман, их «собственные теории о России сделали их задачу более трудной…» (Ibid., p. 36.)

Не позднее 1936 года Троцкий в ходе блестящего анализа сделал прогноз о том, что бюрократия неизбежно должна перейти к индивидуальной собственности на средства производства, если рабочие не захватят власть. Что насчет защитников теории государственного капитализма? Движение к реставрации частной собственности застало этих леди и джентельменов врасплох. Какую альтернативу могли они предложить денационализации промышленности и ликвидации планирования? Это не только теоретический вопрос, а вопрос жизненной важности для интересов российского рабочего класса. На него необходимо дать конкретный ответ. Как согласуется это все с государственным капитализмом?

Несмотря на тот факт, что все буржуазные комментаторы на Западе и буржуазная пресса поддерживают движение к реставрации капитализма, Крис Харман заявляет, что «движение от командной экономики к рынку — не шаг назад, или вперед, а шаг в сторону от одного способа капиталистической эксплуатации к другому»! (C. Harman and E. Mandel, The Fallacies of State Capitalism, p. 79.) Для Тони Клиффа «приватизация была несущественным вопросом».

Конечно, эта позиция совершенно логична, если допустить, что капиталистическая контрреволюция уже случилась десятилетия тому назад. Задним числом они говорят теперь, что противостояли приватизации в бывших сталинистских государствах, также как они противостояли приватизации на Западе, хотя зачем им это понадобилось, остается тайной. Неужели «государственный капитализм» в конце концов является более прогрессивным? Вот так защитники этой позиции движутся от плохого к еще худшему! Возникающие в результате противоречия не тревожат, по крайней мере, некоторых из них. Ведущий оратор на их летней школе в 1990 году прямо высказал мнение, что Троцкий «фетишизировал национализированную экономику». Здесь отрицание роли национализированной плановой экономики как предварительного условия движения в направлении социализма пронизывает всю их позицию в целом. Но какие выводы мы можем сделать из этого?

Если национализация «несущественна» и происходящее в России только «шаг в сторону», зачем тогда этому противостоять? Наверно, не должно иметь значения, возьмет ли нарождающаяся буржуазия верх над государственным капитализмом? Конечно, для рабочих, столкнувшихся с угрозой приватизации, это не выглядит столь очевидным! Но с точки зрения теории государственного капитализма, между тем и другим нет абсолютно никакой разницы, и единственная непротиворечивая позиция — полное безучастие (это должно также относиться и к вопросу о приватизации на Западе). Однако последние действия адептов этой теории позволяют усомниться в их последовательности!

И на Западе, и на Востоке элементарный долг каждого сознательного рабочего — защищать завоевания прошлого. Единственное уцелевшее историческое завоевание Октябрьской революции — национализированная плановая экономика. Пробуржуазное правительство Ельцина, поддерживаемое и продвигаемое западным империализмом, пытается разрушить национализированную экономику, разломать и распродать в ходе приватизации. Если они добьются успеха, это будет означать полную ликвидацию завоеваний Октябрьской революции. Это будет означать разрушение деформированного рабочего государства и установление нового капиталистического государства. В конечном счете, такова цель нарождающейся российской буржуазии и западных империалистов. Ситуация не может быть более ясной. И, тем не менее, теория государственного капитализма пытается поставить все с ног на голову и посеять максимальную путаницу.

С тех пор, как победила Октябрьская революция, марксисты последовательно защищали вышедшую из революции национализированную собственность. Мы не поддерживали сталинистскую реакцию или политику сталинистского режима. Эта политика, далекая от защиты революции, помогала ослаблять и подрывать ее. Со временем, как блестяще предсказывал Троцкий, бюрократия должна была перейти к консолидации своих позиций путем капиталистической реставрации. Это именно то, что в последние шесть, или около того, лет происходит в России и Восточной Европе. Для Клиффа и его последователей, государственный капитализм существовал не только в России и Восточной Европе, но и в других сталинистских государствах, где частная собственность была уничтожена, и, по видимому, также имел широко распространение в Азии, Африке и Латинской Америке на протяжении 1930-х, 40-х и 50-х годов. Цитируя Хармана: «государственное вмешательство зашло далеко во многих так называемых развивающихся странах, где отдельные группы капиталистов были слишком слабы, чтобы остановить государственное доминирование в индустриальном секторе экономики». Он приводил примеры Египта, Сирии, Бразилии, Аргентины, Испании, Ирландии и Южной Кореи как разновидности государственного капитализма.

Оно [государство] очень похоже на то, как действуют государства Восточной Европы», — утверждает Харман: «Это было выражением всемирной тенденции с 1930-х до середины 1970-х годов прибегать к администрированию, государственно-капиталистическому вмешательству в экономики, склонные к кризису. Эта фаза истории капитализма, однако, подходит к завершению. Государства все еще вмешиваются, но все с меньшей эффективностью. На Западе это означает возврат к классическим спадам; на Востоке это значит, что бюрократия сочла слишком затруднительным избежать движения по тому же пути. (C. Harman, Class Struggles in Eastern Europe 1945-83, p. 327.)

Харман тщательно подбирает факты, подгоняя их под теорию государственного капитализма. Страны, подобные Аргентине при Пероне и Египту при Насере, были не новыми государственно-капиталистическими обществами, а капиталистическими экономиками, использующими государственное вмешательство, что характерно для всех стран в эпоху империализма, для того чтобы защитить интересы национальной буржуазии от капиталистической конкуренции со стороны крупных империалистических держав. Обусловленная мерой государственного вмешательства, по логике Хармана, система государственного капитализма должна быть практически универсальна! Кажется, что холодная война и враждебные отношения между СССР и Западом были просто большим недопониманием того, что государственно-капиталистические государства были на одной стороне «железного занавеса», и никакого фундаментального антагонизма между двумя общественными системами не было. Если они были одинаковыми в своей основе, то откуда вся эта суета, дипломатические и военные трения, гонка вооружений?

«Как мы смотрим на конец холодной войны, коллапс СССР и российскую ориентацию на США?» — спрашивает Дейв Крауч, сторонник Клиффа в Москве. По его мнению, коллапс сталинизма не был победой американского империализма — несмотря на то, что утверждают буржуазные комментаторы по всему миру. «Не было никакой «капитуляции» перед американцами. Когда правящий класс России перестал шататься от поражения, нанесенного ему населением после 1989 года, он усилил свою позицию как дома, так и за границей. Большое шоу дружбы между Россией и США, последовавшее за холодной войной, было необходимо обеим сторонам. Кремлю было нужно убедить своих людей, что старые плохие дни пройдены и что реформы должны привести их к обильному рыночному будущему» (International Socialism, No. 66, Spring 1995, pp. 12-14.).

Что за путаницу мы здесь видим? Согласно Дейву Краучу, крах сталинизма был результатом усиления государственного капитализма «как дома, так и за границей»! Крауч, несмотря на то, что находится в Москве, кажется, прибывает на другой планете. Он не видит коллапса производительных сил, хаоса, обнищания масс, политических конвульсий, военной катастрофы, обрушившейся на российский народ. Нет. Не только не произошло каких-либо существенных перемен, но и неким мистическим образом (как именно понимает только Дейв Крауч) предыдущий режим в действительности только усилился! Здесь уже нас совершенно уводят от марксизма в царство фантастики.

По видимому, «государственные капиталисты» в России и Восточной Европе, пытаясь преодолеть свои проблемы, были вынуждены двинутся к более традиционной форме рыночного капитализма. Другими словами, перевороты в России и Восточной Европе — чисто «тактические» проблемы для различных частей капиталистического класса, их перегруппировка. Приватизация, ключевой момент капиталистической контрреволюции, рассматривается как некий трюк, так как в действительности собственность вовсе не была перераспределена; продажа акций, была просто «механизмом», с помощью которого «государственные капиталисты» могли увеличить свои прибыли! Согласно этим джентльменам, социалисты не должны защищать одну форму капитализма от другой. В начале 1950-х эта позиция привела к тому, что Тони Клифф занял нейтральную позицию в ходе Корейской войны, когда северокорейское деформированное рабочее государство подверглось империалистической атаке. Однако в ходе войны во Вьетнаме, благодаря давлению студентов и мелкой буржуазии в своих рядах, он, согласно тогдашней моде, поддержал «государственный капитализм» Северного Вьетнама против американского империализма. Сегодня же модно стало не защищать плановую экономику бывшего СССР и Восточной Европы против контрреволюции, а поддерживать румынских студентов, требующих капиталистической реставрации.

Жизнь всегда берет реванш над фальшивыми теориями. Вся искусственная конструкция теории государственного капитализма лежит сейчас в руинах. И все же, вместо честного признания своих ошибок, они пытаются прикрыть обломки своими ладонями. Теперь они пытаются утверждать, что никаких реальных изменений не произошло. Это немедленно ведет их к маленькой ошибке — они оказываются неспособны отличить революцию и контрреволюцию! Согласно теории Тони Клиффа и прочих, капиталистическая контрреволюция в России сегодня невозможна. Так как бюрократия «владела государством» и играла ту же роль, что и класс капиталистов, то в чем здесь разница? С этой точки зрения, нет разницы, приватизирована собственность или нет, ибо и то и другое — «капитализм»! Таким образом, так называемая теория государственного капитализма, если она будет принята российскими рабочими сегодня, должна совершенно разоружить их перед лицом нарождающейся буржуазии. Одного этого достаточно, чтобы понять жизненную необходимость теории, которой рано или поздно придеться реализоваться на практике.

Троцкий следующим образом прояснил марксистскую позицию в «Манифесте четвертого интернационала»:

Национализация средств производства в отдельной стране, притом отсталой, еще не обеспечивает, правда, построения социализма. Но зато, как свидетельствует опыт, она способна двинуть вперед важнейшую предпосылку социализма, именно плановое развитие производительных сил. Повернуться спиной к национализованным средствам производства на том основании, что сами по себе они не создают благополучия народных масс, то же самое, что обречь на разрушение прочной каменный фундамент на том основании, что без стен и крыши жить нельзя. Сознательный рабочий знает, что успешная борьба за полное освобождение немыслима без защиты прежних завоеваний, как бы скромны они ни были. Тем более обязательно отстаивать такое гигантское завоевание, как плановое хозяйство, против возврата капиталистических отношений. Кто не умеет охранять старые позиции, никогда не завоюет новых.