ГЛАВА VI. ПЕРИОД ЗАСТОЯ
Смещение Хрущева
Советский Союз начинает отставать
Технологический рост
Сельское хозяйство — ахиллесова пята
Уровень жизни в 1970-ые
Проблема качества
Государство при Брежневе
Наука и искусство
Суд над писателями
Смещение Хрущева
Хороший урожай в следующем году уже не мог спасти Хрущева. Бюрократия решила, что дело зашло слишком далеко и что политика нынешнего лидера ставит под угрозу всю систему. Они были в ужасе от того, что реформы сверху действительно могли прорвать плотину, как и предсказывал де Токвиль. И они действовали так, как можно было бы ожидать от напуганной автократии. Они организовали заговор, чтобы положить конец «безответственной реформистской авантюре».
В октябре 1964 года Хрущев был отправлен в отставку. Как обычно, не понадобилось ни съезда, ни объяснений, ни голосований. «Любимого вождя Никиту Сергеевича» сняли в результате переворота, организованного его ближайшими соратниками. Не стоит ждать благодарности в политике — в политике бюрократической уж точно! В одночасье человек, которого обожала мировая коммунистическая пресса, превратился в изгоя. Принято это было без единого возгласа, без каких-либо вопросов со стороны руководителей мировых коммунистических партий. Все это напоминает то, о чем однажды писал Максим Горький:
Вопрос: Что вы делаете, когда видите падающего человека?
Ответ: Толкаю
Бюрократия надеялась, что перестановка наверху исправит ситуацию к лучшему. К власти пришел Леонид Брежнев. С порога он обвинил Хрущева в неудачах прошлого, отменил ряд внедренных им реформ и даже скрыл улучшившиеся статистические данные за 1964 год, поскольку они выглядели уж слишком хорошо. Но при Брежневе кризис сталинизма только усилился, и темпы роста неуклонно снижались до 3% и меньше. Требовались новые меры, чтобы обратить наступившее замедление вспять.
Для начала Брежнев был вынужден на практике отказаться от реакционной утопии экономической автаркии («социализм в отдельной стране»). Отчаянно пытаясь разогнать экономику, бюрократия решилась выйти на мировой рынок. Как это ни удивительно, этот аспект был вписан в текст брежневской конституции — впервые в истории участие в мировой торговле было возведено до уровня конституционного принципа! Вероятно, данный факт отражал внутренние конфликты в рядах правящей элиты.
Ленин и Троцкий выступали за участие Советского Союза в мировой торговле. Однако они считали это не панацеей, а средством достижения временной передышки до тех пор, пока победившие рабочие в передовых капиталистических странах не придут на помощь СССР. Советский Союз тогда был очень отсталой страной. Троцкий прогнозировал, что по мере развития советской экономики она будет вынуждена отбросить автаркию и все больше повышать свое участие в мировой экономике. Но именно по этой причине кризис на Западе приобретал еще больший эффект, чем в прошлом, хотя и был незначительным с точки зрения падения уровня производства. Гораздо важнее были политические последствия. Ленин верно настаивал на необходимости максимальной интеграции советской экономики с мировой в целях получения максимальной выгоды от мирового разделения труда. При Брежневе недальновидная сталинистская бюрократия в конечном итоге была вынуждена отказаться от автаркии и начать ограниченное участие на мировом рынке.
Участие на мировом рынке могло частично смирить безответственную и бесконтрольную бюрократию. При капиталистической системе закон стоимости, действующий через рынок, в некоторой степени служит сдерживающим фактором. Верно, что крупные монополии искажают и направляют работу рынка в своих собственных интересах. 500 крупнейших компаний, на которые в настоящее время приходится примерно 90% мировой торговли, используют все свои силы, огромные стратегические запасы, спекулятивное движение финансов, политическое давление и откровенную коррупцию, чтобы получить бо́льшую долю труда рабочего класса, чем то можно было бы сделать «нормально», благодаря действию закона стоимости. Тем не менее, они тоже в конечном счете вынуждены действовать с оглядкой на него.
С марксистской точки зрения, участие Советского Союза в мировой экономике было не только неизбежным, но и прогрессивным. Уже на страницах «Коммунистического манифеста» Маркс и Энгельс объясняли, что капитализм развивает мировую экономику как единое взаимозависимое целое. Невозможно отделить одну его часть от других, не внося серьезных перекосов. Полувековой опыт СССР является достаточным доказательством этого утверждения. Участвуя в мировом рынке, советская экономика была способна извлечь выгоду из мирового разделения труда. Ее ученые и техники получали доступ к самым современным методам и идеям. Но по той же причине она была вынуждена сравнивать себя с наиболее развитыми экономиками мира и в этом зеркале видеть все свои недостатки в самом откровенном свете.
Общий внешнеторговый оборот СССР в конце 1970-х годов составлял 123 миллиарда долларов, что было значительным увеличением по сравнению с прошлым, но все еще недостаточным по сравнению с размером советской экономики. Если учесть, что эквивалентная цифра для небольшой Голландии (которая, по общему мнению, отделяет экспорту исключительно большую долю своего ВВП) составляла 132 миллиарда долларов, несоответствие становится видно невооруженным глазом. В 1960-1970-е годы объем внешней торговли СССР вырос с 4 до 9% ВВП. Однако поскольку в то время мировая торговля росла еще более быстрыми темпами, ее фактическая доля в общем объеме снизилась с 4,3% до 3,8% в этот период. В таблице 6.1 показана доля СССР в мировой торговле в 1979 году, и в сравнении с другими странами.
| (6.1) 1979 доля в мировой торговле,% | |
| СССР | 3.8 |
| Нидерланды | 4.1 |
| Италия | 4.6 |
| Британия | 6.0 |
| Франция | 6.4 |
| Япония | 6.5 |
| Западная Германия | 10.1 |
| США | 12.3 |
| Другие | 46.2 |
Следует добавить, что хотя на США приходилось 12,3% мировой торговли, она составляла лишь 6% их валового внутреннего продукта. Однако впоследствии ситуация изменилась. В условиях снижения уровня жизни и, как следствие, снижения внутреннего спроса, США начали следовать агрессивной политике увеличения экспорта в ущерб своим конкурентам, в первую очередь Японии. В 1980-х годах увеличилась доля ВВП США, направляемая на мировую торговлю, с 6% до 13% с планами дальнейшего увеличения до ошеломляющих 20% к 2000 году. Это было равносильно объявлению войны (как минимум, торговой войны) их основным соперникам, которые в равной степени были полны решимости увеличить свою долю на мировых рынках. Само собой разумеется, что в таком контексте перспективы для возникновения капиталистического режима в России были не очень радужны.
В самом советском блоке имелся огромный потенциал, который бы проявился в случае его организации как гармонично интегрированного целого. Совет экономической взаимопомощи включал страны с общим населением в 450 миллионов человек, с развитой промышленностью, огромным количеством ученых и технических специалистов, обширными землями сельскохозяйственного назначения и доступом к почти безграничным минеральным ресурсам. Население СЭВ было на 180 миллионов больше, чем тогдашнее население европейского экономического сообщества. Если к этому добавить более одного миллиарда жителей Китая, то сразу становится очевидным имевшийся тогда огромный потенциал экономического развития. Но предварительным условием для такого развития было образование социалистической федерации СССР, Восточной Европы и Китая.
Единственным препятствием для осознания этой необходимости были узкие национальные интересы бюрократии каждой страны, стремившейся защитить свои границы от «социалистических» соседей. В самом деле, степень экономической интеграции между странами СЭВ была даже меньше, чем между странами-членами ЕЭС. Таким образом, стремление к социализму в отдельной стране существенно сдерживало прогресс всех этих стран. Вместо рационального объединения ресурсов каждая национальная бюрократия настаивала на создании своей собственной тяжелой промышленности — даже крошечная Албания с предсказуемо катастрофическими результатами. Окончательное банкротство — сцена с участием советских и китайских войск, убивающих друг друга на искусственной и ненужной границе, установленной в XIX веке русским царем и китайским императором.
Советский Союз начинает отставать
Крупные достижения в абсолютном выражении не исчерпывали проблемы. В относительном выражении, несмотря на достигнутый прогресс, разрыв с наиболее развитыми капиталистическими странами сохранялся, как показывают цифры в таблице 6.2.
Впрочем, если бы СССР сохранил средние темпы роста на уровне 10%, данный разрыв можно было бы легко ликвидировать. И даже если темпы роста сохранялись бы на уровне 3% в год, к 1990 году был бы достигнут уровень ЕЭС и Японии 1980 года. Само по себе это явилось бы замечательным успехом. Несомненно, этого было бы достаточно, чтобы предотвратить распад СССР и последующую катастрофу, постигшую все народы бывшего Советского Союза. Все, что было необходимо, — достичь хотя бы средних темпов роста, характерных для Запада в то время. Учитывая потенциал плановой экономики, сделать это было бы несложно. Фактически такая цель была небольшой, по сравнению с реальными возможностями, как наглядно показывает период 1950-х и 1960-х годов. И все же, к своему позору бюрократия преступным образом не смогла достичь даже этой жалкой цели.
| (6.2) ВВП на душу населения на 1979 год (в долларах США) | |
| Западная Германия | 11,730 |
| США | 10,630 |
| Франция | 9,950 |
| Япония | 8,810 |
| Соединенное Королевство | 6,320 |
| Италия | 5,250 |
| Восточная Германия | 6,430 |
| Чехословакия | 5,290 |
| СССР | 4,110 |
| Венгрия | 3,850 |
| Польша | 3,830 |
| Болгария | 3,690 |
| (World Bank, World Development Report 1981, p. 135) | |
К 1960-м годам темпы роста начали снижаться, а вместе с ними и рост уровня жизни. В период 1951-60 годов рост промышленного производства составлял более 10%, а в среднем за десятилетие — около 12% в год. Но в 1963 и 1964 годах по официальным заявлениям темпы роста промышленности упали ниже 8% — самое значительное снижение для СССР в мирное времени, за исключением 1933 года. Не случайно в мае 1961 года была введена смертная казнь за ряд экономических преступлений. Только в 1967 году промышленное производство смогло увеличиться до 10%, а среднегодовые темпы роста за десятилетие снизились до 8,5%.
Снижение советского экономического роста произошло не из-за отсутствия новых инвестиций. В статье, написанной в октябре 1966 года советским экономистом В. Кудровым, он приоткрывает завесу тайны над имеющимися колоссальными инвестициями:
Что касается общих инвестиций, то СССР близок к американскому уровню (примерно 90%), а по производственным инвестициям и общему накоплению он уже достиг заметного превосходства. Но поскольку это превосходство наблюдается в условиях, когда национальный доход составляет лишь 62% национального дохода США, то в советской экономике ощущается определенное напряжение. (World Marxist Review, October 1966. Quoted by R. Black, Stalinism in Britain, pp. 383-5.)
Несмотря на это напряжение, эти крупные инвестиции все же не привели к сопоставимому повышению производительности труда.
Он продолжает:
За период семилетнего плана было введено более миллиона металлорежущих станков, более 200 кузнечно-штамповых прессов, множество автоматических и непрерывных линий, но производительность их, как правило, оказывалась довольно низкой. По большому счету станки в СССР моложе, чем в США по возрасту… но старше по конструкции. В результате СССР догоняет США по объему вложенного капитала на одного рабочего быстрее, чем по фактической производительности.
В области сельского хозяйства положение дел было еще хуже:
Сельскохозяйственное производство в значительной степени зависит от обеспеченности техникой и производительности труда.в этом отношении СССР по-прежнему значительно отстает от США. В СССР мы имеем 13,7 тракторов на 1000 гектаров возделываемой земли, тогда как в США это число достигает 40,8; для сборочных комбайнов цифры составляют 3,9 и 15,7 соответственно.
Тупик бюрократии наглядно демонстрирует статистика экономического роста Советского Союза. Перед войной, согласно первым пятилетним планам, Россия имела ошеломляющие темпы роста в 20%. Даже к 1950-м и началу 1960-х годов темпы роста все еще составляли около 10-11%. Показатель все еще был значительно выше, чем у других главных капиталистических держав. Верно, что в Японии время от времени доходила до 13%, но это было исключением. Рост Советского Союза в рассматриваемый период представлял собой постоянный рост из года в год, не прерываемый рецессиями. Главные капиталистические экономики имели максимум 5-6% (рост Британии, уже находившейся в упадке, был намного ниже), но не каждый год. Япония смогла достичь более высоких показателей в основном потому, что под американским ядерным зонтиком она потратила незначительную сумму на вооружения (1% своего ВВП) и смогла вернуть большую часть стоимости в виде инвестиций.
Ко всем остальным проблемам следует добавить чудовищное бремя расходов на вооружение. На вооружение шло около 11-13% советского ВВП, по сравнению с 8% в случае США. Таким образом, огромная часть богатств, произведенных рабочим классом в обеих странах, расходовалось впустую на производство металлолома. Это также было обусловлено тем, что СССР не смог отделиться от остального мира и конституировать себя как замкнутое, самодостаточное образование. В этих цифрах жестоко раскрывается банкротство социализма в отдельно взятой стране.
Технологический рост
В 1930-е годы, когда экономика была еще достаточно примитивной и задачи, связанные с созданием тяжелой промышленности, были относительно просты, метод самодержавного командования все еще мог давать результаты, хотя и ужасной ценой. Позже, однако, в СССР начали производиться миллионы различных товаров, возникла тонкая взаимосвязь сложной современной экономики. Дубинка бюрократического контроля, в отсутствие участия масс, вела в этой ситуации к абсолютному хаосу.
Законы функционирования капитализма принципиально отличаются от законов функционирования национализированной плановой экономики. При капитализме, по крайней мере, в прошлом, рыночный механизм служил грубоватой проверкой эффективности (хотя крупные монополии сегодня способны манипулировать рынком в своих интересах, искажая весь этот процесс). Но в обществе, где вся экономика находится в руках государства, автоматический механизм рынка уже не действует. Единственно возможный способ проверки здесь — сознательный учет и контроль со стороны масс на каждом этапе составления и осуществления плана.
Троцкий объяснял, что национализированная плановая экономика нуждается в демократии, как человеческий организм в кислороде. В отсутствие контроля и управления со стороны работников, без свободных профсоюзов и права беспрепятственно обсуждать и критиковать, был неизбежен рост коррупции, расточительства и кумовства. Воровство и мошенничество процветали тогда в невообразимых масштабах. Советский Союз был субконтинентом с огромным количеством предприятий. При Сталине все экономические решения, от самых важных до самых незначительных, принимались 15 министерствами в Москве. Даже если бы в этих министерствах работали гении, без необходимой проверки рабочей демократии были бы неизбежны разного рода промахи и бесхозяйственность. В то время, когда экономика была более или менее простой, накладные расходы, порождаемые бюрократией, хотя они и были ошеломляюще расточительными, можно было терпеть, так как экономика продвигалась вперед очень быстрыми темпами.
Современная, сложная экономика, какая была к тому времени у России, — деликатный механизм. Верные соотношения между тяжелой промышленностью, легкой промышленностью, сельским хозяйством, наукой и техникой нельзя установить произвольным административным решением. В отсутствие конкуренции единственный способ избежать колоссальной неразберихи и коррупции — сознательный общественный контроль, демократическое управление со стороны рабочего класса. Кризис в СССР и Восточной Европе не был схож с кризисом капитализма на Западе, который по своей природе есть кризис перепроизводства, проявляющий себя как кризис избыточных мощностей и внутренне присущий капиталистической системе хозяйствования. Кризис сталинизма был кризисом бюрократической системы контроля и планирования, подрывавшей преимущества плановой экономики. На Западе производительные силы столкнулись с препятствием в виде частной собственности и национального государства, в то время как в России и Восточной Европе производительные силы были стеснены смирительной рубашкой национального государства и бюрократического контроля. Наиболее ярко проявилось это в области техники, имеющей критическое значение. Таким образом, для социализма демократия не является необязательным «дополнением», а основополагающим условием существования. Границы бюрократического планирования были достигнуты. Факт этот проявился в устойчивом падении темпов роста не только в СССР, но и в Восточной Европе.
| (6.3) Темпы роста | ||||
| 1950-55 | 1956-60 | 1961-65 | 1966-70 | |
| СССР | 11.3% | 9.2% | 6.3% | 4.0% |
| Чехословакия | 8.0% | 7.1% | 1.8% | 3.4% |
| Польша | 8.6% | 6.6% | 5.9% | 6.7% |
| Болгария | 12.2% | 9.7% | 6.5% | 4.5% |
В 1970-е годы темпы роста снизились еще больше, и к 1979 году экономика СССР выросла всего на 3,6%. Это означало, что относительно прогрессивная роль бюрократии в деле повышения производительных сил Советского Союза была исчерпана. Бюрократия стала абсолютным препятствием для дальнейшего развития экономики. Среднегодовой рост производительности труда продолжал расти в 1960-х и начале 1970-х годов. Но с 1975 по 1980 год он упал до 3,4%, а к 1982 году составлял 2,5% в год. В 1979 году валовой национальный продукт вырос всего на 0,9%, а к 1980 году — на 1,5%. Успехи, достигнутые на базе национализированной экономики и плана, теперь сводились на нет бюрократической удавкой сталинизма. Темпы роста, которые когда-то были самыми высокими в мире, теперь почти не отличались от вялых темпов роста капиталистического Запада. Бюрократия исчерпала всю прогрессивную роль, которую она была способна играть в прошлом.
В период первых пятилеток капитализм показал себя абсолютным тормозом производительных сил с его массовой безработицей и Великой депрессией. СССР же был маяком надежды для миллионов. Советский Союз привлекал не только рабочих, но и лучших представителей интеллигенции. К 1970-м годам все стало иначе, по крайней мере, в отношении развитых капиталистических стран. Бюрократическая тоталитарная система с ее склеротической экономикой не привлекала массы Западной Европы, Америки и Японии. Могло ли быть иначе, если производительные силы развивались там более низкими темпами, чем это делал капитализм в периоды подъема, к примеру, 1980-х годов?
В настоящий период возникла мода отрицать любые достижения СССР в области технологического развития. Данное предположение ошибочно. Ученые и инженеры, появлявшиеся в СССР были также хороши как и те, что были на Западе, если не лучше. Выражалось это не только в космической программой и в производстве вооружения, но и в инженерном деле, в особенности когда дело касалось сложных крупномасштабных проектов. Более десяти лет назад газета Financial Times (18.02.86) писала, что «освоение сибирских пустошей в ужасных климатических условиях за последние 15 лет является инженерным достижением, по масштабу и сложности сопоставимым со строительством Панамского канала». (Курсив мой.) Таких проектов было множество. Поразительное количество изобретений и открытий было сделано советскими учеными и техническими специалистами — в этой области они догнали США и фактически обогнали Японию, Великобританию и Францию:
Советский Союз и США идут ноздря в ноздрю в деле патентования изобретений, каждый из них регистрирует таковых около 80 000 в год, что значительно опережает 50 000 заявок Японии и намного превышает 10 000 заявок Великобритании и Франции. В настоящее время за рубежом зарегистрировано более 20 000 советских патентов, и страна зарабатывает около 100 миллионов долларов в год за счет иностранных лицензионных сборов. Цифра эта будет стремительно расти по мере появления нового поколения советских изобретений. В этом месяце они, похоже, усовершенствовали свою линию электропередачи мощностью 1500 киловатт, самую мощную в мире. (The Guardian, 19/11/86.)
Но огромные перспективы советской науки и техники так и не были реализованы. Как и в сельском хозяйстве, они не давали тех же результатов, что и на Западе, хотя инвестиции были выше. Имевшимся в распоряжении изобретениям и технологиям не находилось применения. Бюрократическая система действовала как гигантский тормоз на всех уровнях. К началу 1980-х годов советская экономика представляла собой очень сложный организм: 50 000 заводов производили 20 миллионов продуктов. Старые методы бюрократического контроля душили производство. В 526-страничном исследовании, подготовленном в 1982 году, выдающиеся советские ученые попытались проанализировать проблемы экономики на базе конкретных исследований восьми советских производственных отраслей, включая химическую промышленность, станкостроение, управление производственными процессами и отрасли оборонной промышленности:
Они обращают внимание на чрезмерно жесткие структуры и процедуры планирования и управления, а также на проблемы, вызываемые отрывом науки от промышленности, ее бюрократизацию и организационную фрагментацию. Они говорят о широко распространенном консерватизме и инерции, которые рассматривают инновации как нечто приносящее больше проблем, чем пользы, об отсутствии элементов конкуренции, «рынка продавца» и долгосрочных связей между производителями и потребителями. (Morning Star, 5/8/82, мой курсив)
В своей статье в «Правде» академик Вадим Трапезников, первый заместитель председателя Государственного комитета по науке и технологиям, отмечал следующее:
Советские заводы часто предпочитают выпускать устаревшую продукцию на устаревшем оборудовании, чем внедрять новое оборудование и выпускать новую продукцию. Инновации — своевременное применение в цехах последних исследовательских достижений — сегодня является ключевой проблемой, с которой сталкиваются советские плановики и управленцы, и которая широко обсуждается в советской прессе. В Советском Союзе больше ученых и инженеров, чем в любой другой стране мира, и он находится на передовой многих областей теоретических исследований, имея в своем активе успехи в практическом применении в целом ряде областей. Но общий уровень советских технологий и скорость освоения новых исследований отстают от показателей наиболее развитых капиталистических стран, и большинство советских товаров еще не могут конкурировать на экспортных рынках с лучшим, что может предложить капитализм. (Quoted in the Morning Star, 5/8/82.)
Верно это было и в отношении других областей передовых технологий, таких, например, как промышленные роботы. В 1980 году на СЭВ приходилось всего 3,6% промышленных роботов (14 000 во всем мире) по сравнению с 9,3% в Западной Германии и 43% в Японии. Однако СЭВ предполагал в дальнейшем внедрить не менее 200 000 промышленных роботов за пятилетний период до 1990 года, более половины их — в Советском Союзе. Было также запланировано массовое производство микропроцессоров, микро- и макрокомпьютеров, а также разработка новых отраслей электроники, робототехники, атомной энергетики и других областей новых технологий.
Не существовало объективных причин, по которым эти цели не могли быть достигнуты. Но этого не случилось. Несмотря на огромное количество ученых и технических специалистов в России и Восточной Европе, они не могли получить тех же результатов, что и на Западе. На протяжении всего периода в целом ряде областей, таких, например, как производство компьютеров, разрыв между Востоком и Западом продолжал расти. Уже один этот факт указывает на то, что, если в прошлом бюрократия играла относительно прогрессивную роль в развитии средств производства, то теперь она стала абсолютным препятствием для него.
К этим мыслям необходимо добавить еще одну. Движение к капитализму не только не способствовало развитию науки и технологий в России, но и имело самые разрушительные последствия в их отношении. Достаточно привести лишь один пример из шедевров советских технологических достижений — космическую программу. Здесь превосходство СССР не подлежало сомнению. Он находился впереди всего мира. Теперь нет. Хотя замечательная программа «Мир» с его космическими станциями по-прежнему красноречиво свидетельствует о достижениях прошлого, движение к капитализму привело к серьезному ущербу и позорным образом подкосило великую советскую историю успеха. Из-за отсутствия средств в 1996 году из 27 запланированных космических запусков состоялось только 11. В мировом рейтинге расходов на космические программы Россия занимает теперь 19-ое место.
Ленин неоднократно объяснял, что будущее Советского Союза невозможно отделить от положения мирового капитализма, особенно его самых передовых стран, начиная с США. Несмотря на невероятные успехи, СССР отставал по сравнению с экономикой США по целому ряду направлений. Например, сеть железных дорог США, несмотря на гораздо меньшую площадь, была в два с половиной раза больше, чем в России. Еще больше отставал СССР в области компьютеров и автоматизированной техники. В книге, изданной Медведевым в 1972 году, отмечалось следующее:
По электромощности и производству электричества США по-прежнему превосходит СССР более чем в два раза. В пределах своих границ Соединенные Штаты добывают почти в полтора раза больше нефти и в три раза больше природного газа, чем Советский Союз. В конце 1960-х годов Советский Союз производил четверть от числа произведенных в США и Японии грузовиков. Мы производим гораздо меньше легковых автомобилей, чем такие страны, как Италия, Франция, Япония и Западная Германия. Соединенные Штаты производят их почти в 20 раз больше, чем мы.
Мы производим в два раза меньше радиоприемников, чем США, и на четверть меньше, чем Япония. Что касается холодильников, мы находимся примерно на уровне США 1950 года. В производстве синтетических смол и пластмасс мы отстаем почти от всех европейских стран, включая Италию; США производят здесь в шесть раз больше, чем мы. В 1970 году Япония производила синтетического волокна в пять раз, а США — в десять раз больше, чем мы. (R. Medvedev, On Socialist Democracy, pp. 5-6.)
Основная слабость заключалась здесь в неспособности в достаточной мере поднять производительность труда. Маркс указывал, что в конечном итоге успех той или иной экономической системы можно свести к производительности труда или экономии рабочего времени. Производительность действительно увеличилась, но разрыв с самой развитой капиталистической экономикой, США, оставался большим. Разница между двумя странами значительно сократилась в результате успеха пятилетних планов. Не следует забывать, что до революции царская Россия в области экономики находилась на уровне сегодняшних стран третьего мира, а не на уровне наиболее развитых. В 1913 году производительность российской промышленности оценивалась в 25% от американской, в 1937-39 годах она достигла 40%.
Хотя в послевоенный период производительность труда увеличилась, темпы ее роста замедлились: в период с 1956 по 1960 год среднегодовые темпы роста производительности труда в промышленности составляли 6,5%; с 1961 по 1965 год произошло замедление до 4,6%. В 1980 году один американский рабочий в промышленности производил на уровне 2,8 советских рабочих, то есть общая производительность труда в СССР составляла около одной трети уровня США. Эти цифры гораздо больше, чем объем производства, показывают реальную разницу между достигнутым уровнем экономического развития двух стран и поэтому имеют решающее значение. Для бюрократии подобное отставание от Запада, особенно в такой жизненно важной области, как производительность труда, оставалось ключевым вопросом. Располагая более многочисленным рабочим классом и более чем вдвое большим числом техников и инженеров, СССР в середине 1960-х годов производил только 65% американской продукции. Две трети рабочих не могли работать эффективно, а из-за бесхозяйственности, махинаций, саботажа и воровства расточалась как минимум треть произведенной продукции.
Сельское хозяйство — ахиллесова пята
Много хуже была ситуация в сельском хозяйстве. При Брежневе четыре советских сельскохозяйственных работника показывали тот же результат, что и один американский фермер. Советское сельское хозяйство по-прежнему не оправилось от принудительной коллективизации начала 1930-х годов, когда крестьяне уничтожали посевы и забивали скот. Поголовье лошадей и свиней упало на 55%, овец — на 66% и так далее. В период с 1930 по 1955 год объем сельскохозяйственного производства (без учета технических культур) и количество сельскохозяйственных животных (для свиней это относится только к 1953 году) в расчете на душу населения были ниже, чем в 1916 году, а для крупного рогатого скота и коров этот показатель не достигал уровень 1913 года и 1928 года. Продуктивность земли оставалась крайне низкой. В 1982 году сообщалось, что один сельскохозяйственный работник кормил шесть человек в СССР, по сравнению с 40 в США. Несмотря на все вложения и ресурсы, советская экономика не могла извлечь пользу из этих факторов. Не смог и Брежнев решить проблемы советского сельского хозяйства. Напротив, они только ухудшались. Сельское хозяйство оставалось ахиллесовой пятой.
Это напрямую затрагивало уровень жизни. Следующие цифры по питанию иллюстрируют разницу в уровне жизни между США и Советским Союзом. В СССР 48% калорий приходилось на зерновые (в основном хлеб), по сравнению с 22% в США. С другой стороны, только 8% на мясо и рыбу, по сравнению с 20% в США. Советские граждане потребляли половину мяса, съедаемого в США, — меньше, чем в Польше. Россия отставала даже по такому базовому параметру. СССР был вынужден импортировать зерно. Только в 1984 году это стоило стране 6,5 миллиардов долларов. Но потенциально российское сельское хозяйство могло прокормить весь мир. Почему так получалось?
Вопрос сельского хозяйства — более замысловатый, чем вопрос промышленности, потому что здесь мы имеем дело с элементами как природными, так и с человеческими. Существует только два способа обеспечить устойчивое повышение производительности в сельском хозяйстве — путем повсеместного внедрения более совершенных машин и технологий, или же обеспечив большую мотивацию работников. В действительности, оба эти фактора идут рука об руку. Даже при наличии современной техники, если сельские рабочие не будут мотивированы на работу должным образом и не будут готовы максимально эффективно использовать свои орудия труда, невозможно будет добиться желаемых результатов. Такая человеческая мотивация может быть достигнута лишь одним из двух способов: в том случае, если крестьянин или сельский пролетарий морально вдохновлен и убежден в необходимости социализма, либо поддерживается материальными стимулами. Российская бюрократия не могла сделать ни того, ни другого. На социалистической же основе можно было бы легко решить такую проблему. Но задача привить иное сознание крестьянинуу подразумевает изменение его отношения к обществу, связь с другими производителями, участие в жизни общества, демократическое принятие решений, кооперативная деятельность и так далее. В рамках бюрократической системы это невозможно.
В экстремальных условиях военного коммунизма большевики были вынуждены прибегнуть к принудительному изъятию зерна, чтобы прокормить голодающих рабочих в городах — крах промышленности в то время означал невозможность обеспечить крестьян товарами в обмен на их продукцию. Но подобные меры всегда рассматривались как временные, навязанные рабочему государству в исключительной ситуации, когда выживание революции стояло под угрозой. Вскоре от этой политики отказались в пользу свободного рынка зерна и Новой экономической политики. Ленин и Троцкий были сторонниками постепенной добровольной коллективизации и в то же время поощряли кооперацию. Но они никогда не рассматривали возможность принуждения крестьян вступать в коллективные хозяйства под дулами автоматов, как это происходило при Сталине в 1930-е годы. Такая чудовищная политика привела к краху советского сельского хозяйства, ужасному голоду и гибели миллионов людей. Советское сельское хозяйство так и не оправилось от этой безумной и преступной политики Сталина.
Нигде костлявая рука бюрократии не проявляла себя ярче, чем здесь. Со стороны бюрократии звучали обвинения в адрес погоды. Конечно, русская зима создает проблемы, неизвестные в более благоприятных климатических условиях, но с помощью современных технологий можно было бы в значительной степени преодолеть и это. Проблема заключалась не в погоде, а в нелояльности сельского населения. Даже там, где строились силосные хранилища, собранное зерно часто оставляли под дождем гнить на земле. Трактористу платили по количеству вспаханной площади, так что больше заработка получалось при мелкой вспашке. Здесь все пороки бюрократической системы множились в сотни раз — бесхозяйственность, мошенничество, беспорядочное состояние транспорта, в сочетании с все еще отсталой российской деревней — все в совокупности вело к широкомасштабному саботажу.
Игнорировать вопрос сельского хозяйства, как это делалось в прошлом, было больше нельзя. Проблема заключалась не в нехватке инвестиций. Бюрократия вкладывала огромные суммы в сельское хозяйство, которые теперь составляли одну треть всех невоенных инвестиций. И все же ей не удавалось добиться желаемых результатов. В США, например, на сельское хозяйство тратилось лишь 5% валового национального дохода, но результаты были намного лучше. Несмотря на масштабные инвестиции и производство тракторов в колхозах, производительность труда в сельском хозяйстве официально составляла около четверти, а на самом деле намного меньше, чем в США. Почти треть населения (27 миллионов) все еще работает в этот период на земле — в шесть раз больше, чем в Америке, — в Советском Союзе на один трактор приходилось в 20 раз больше сельскохозяйственных рабочих, чем в США. Средний доход российского колхозника составлял половину заработка промышленного рабочего. Молодежь уезжала из деревень в количестве двух миллионов ежегодно. Сельское хозяйство получало огромные субсидии, на которые приходилось 27% от общего объема вложений.
СССР был крупнейшим производителем тракторов в мире. Его площадь уборки была на две трети больше, чем в США. Однако из-за некачественного и неэффективного обслуживания средний срок эксплуатации советского трактора составлял всего пять-шесть лет. Это означало, что каждый год приходилось заменять около 300 000 тракторов. Несмотря на увеличение количества тракторов, годовой сбор урожая на каждый трактор в колхозах в 60-е годы не только не вырос, но и снизился — в период 1960-67 гг. на 17%. Советский Союз был огромным субконтинентом, но несмотря на это, в сельском хозяйстве использовалась только треть от количества грузовиков, применяемых в США. Медведев писал в 1972 году:
В настоящее время сельскохозяйственный рабочий в Соединенных Штатах фактически так же хорошо оснащен средствами производства, как и промышленный рабочий, а в некоторых случаях даже опережает его. В 1960 году в распоряжении каждого американского сельскохозяйственного рабочего было 39 л. с. по сравнению с 5,4 у его советского коллеги. К 1967 году этот показатель для сельскохозяйственного рабочего в США вырос до 78 л.с. — ровно вдвое. Аналогичный показатель в СССР за тот же период составлял всего 8,8 л.с., увеличившись примерно на 65%. (Roy Medvedev, On Socialist Democracy, p. 12.)
С 1966 по 1970 год в колхозы было поставлено 1,5 миллиона тракторов, но списано с существующего парка было 1 150 000. Также было поставлено полмиллиона комбайнов, но списано таковых было более 350 тысяч. Этим и объясняется взволнованный тон выступления Брежнева на XXIII съезде партии в 1966 году:
Центральный Комитет считает необходимым обратить внимание еще на один вопрос. Речь идет об использовании машинной техники в колхозах и совхозах. С каждым годом село получает во все возрастающих количествах тракторы, автомобили, комбайны и другие машины. Труд на селе все больше становится индустриальным. Между тем в последние годы снизились многие важные показатели использования машинно-тракторного парка. Имеет место текучесть механизаторских кадров. Все это создает трудности. Необходимо всемерно укрепить базу по ремонту сельскохозяйственной техники, оснастить предприятия «Сельхозтехники», колхозы и совхозы современным оборудованием, улучшить дело подготовки механизаторских кадров, повысить их материальную заинтересованность. (XXIII Съезд Компартии Советского Союза, стенографический отчет)
Читая этот отчет между строк, мы получаем картину колхозов, оснащенных старой, отжившей свой век техникой или техникой низкого качества, которая постоянно ломается; плохо подготовленной рабочей силы без мотивации, которая не заботится об этой технике и не ремонтирует ее, и которую необходимо подкупить большим материальным поощрением для выполнения самых элементарных задач. Картина мало изменилась с тех пор, как Троцкий писал следующее:
Трактор представляет гордость советской индустрии. Между тем коэффициент полезного действия тракторов крайне низок. В течение прошлого хозяйственного года пришлось подвергнуть капитальному ремонту 81% тракторов, причем значительное количество их снова вышло из строя в самый разгар полевых работ. (Л.Троцкий, Преданная революция)
В 1950-е годы в результате реформ Хрущева производство сельскохозяйственной продукции увеличилось. При Брежневе, однако, положение вновь ухудшилось. В 1950-е годы ежегодный рост сельскохозяйственного производства составлял 4,9%. В 1960-е годы он упал до 3%, а позже до жалких 2%. А в 1970-е годы производительность сельского хозяйства по факту снижалась. Тем не менее, инвестиции в сельское хозяйство были значительно увеличены. На сельское хозяйство приходилось 20% от общего объема национальных инвестиций, что вдвое превышало довоенный уровень. Значительно увеличилось производство удобрений. И все же стоимость всего сельскохозяйственного продукта была на четыре пятых ниже, чем в США. Производительность труда в сельском хозяйстве оставалась стабильно низкой. Отчасти это было связано с оттоком молодежи из деревни и, как следствие, нехваткой кадров. К 1980 году на земле работало только 20% населения, и это были в основном старики. Но этим нельзя объяснить всю ситуацию. В Западной Европе произошел еще более масштабный переход от деревни к городу, но производительность труда в сельском хозяйстве значительно выросла.
Настоящей первопричиной было пассивное сопротивление и саботаж со стороны отчужденных сельхозработников, а также колоссальные потери, бесхозяйственность, неэффективность и коррупция бюрократической системы. Брежнев сделал попытку повысить мотивацию работников деревни, разрешив приусадебные участки в колхозах. По факту он включил это в статью 13 новой конституции. В данной ситуации такая мера не была ошибочной. Пока средства производства не разовьются достаточно, чтобы гарантировать сельскому населению достойный уровень жизни, пока колхозы, должным образом оснащенные современной техникой, не продемонстрируют на практике свое превосходство над мелким индивидуальным производством, сохранится необходимость идти на уступки последнему как в городе, так и, особенно, в деревне. При Брежневе небольшие приусадебные участки составляли всего 3% от общего количества, но давали треть мяса, молока и овощей, более одной трети яиц и, что удивительно, почти пятую часть шерсти.
Власти были обеспокоены серьезными проблемами в деревне, из-за той непосредственной связи между сельским хозяйством и производством товаров народного потребления, а значит, и уровнем жизни. В своем экономическом докладе съезду партии 1966 года Алексей Косыгин указал на замедление темпов роста реальных доходов, которое он отчасти связал с низкой производительностью труда, но также и с сельским хозяйством:
Вследствие отставания сельского хозяйства не полностью были выполнены задания по развитию легкой и пищевой промышленности, что не могло не сказаться на темпах роста национального дохода и материального благосостояния трудящихся. (XXIII Съезд Компартии Советского Союза, стенографический отчет)
Следовавшие друг за другом неурожаи завершились неудачей 1972 года. В марте 1974 года режим приветствовал крупный перелом, когда было произведено 225 миллионов тонн. Однако складских площадей не хватало, и удалось сохранить только 180 млн тонн. Эта катастрофа была напрямую связана с бесхозяйственностью бюрократии — проклятием советского сельского хозяйства. Зерно оставили гнить на земле из-за отсутствия силосов, перебоев при транспортировке или простого разгильдяйства. Позже советские лидеры пытались решить проблемы сельского хозяйства, но безуспешно. Проблема заключалась в самом бюрократическом режиме.
Уровень жизни в 1970-ые
В довоенный период, когда, согласно Сталину, «жить стало веселей», Троцкий указывал, что на каждого рабочего приходилось полпары обуви. При Брежневе уже такого не было. В 1979 году СССР производил больше обуви, чем любая другая страна, на среднестатистического человека приходилось по пять пар. За тридцатилетний период после смерти Сталина уровень потребления рос в среднем на 3,6% в год. Уровень жизни вырос более чем вдвое. Верно, что уровень жизни в СССР в конце 1970-х годов все еще значительно отставал от Запада. Тем не менее, потребление продолжало расти при Брежневе, как показывает таблица 6.4.
Однако в 1970-х годах рост уровня жизни постепенно замедлялся, как показывают цифры в таблицах 6.5 и 6.6.
Маркс предполагал, что отправной точкой продвижения в сторону социализма явится достижение высокого уровня жизни. Только полностью удовлетворив все материальные потребности мужчин и женщин, можно будет достичь такого этапа, на котором такие потребности перестанут господствовать над жизнями и мыслями людей, что подготовит путь к качественно более высокому уровню человеческой цивилизации. Пока существует нужда, а вместе с ней и унизительная борьба за материальные блага, классовое варварство и все сопутствующие ему пороки никогда не удастся преодолеть. Образ бесклассового общества останется лишь чарующим фантомом, который, подобно горизонту, по мере вашего приближения к нему удаляется все дальше и дальше. Этим объяснялось растущее настроение скептицизма и даже цинизм среди разных слоев советского общества по отношению к лицемерным выступлениям бюрократов, которые жили в роскоши, в то время как рядовым советским гражданам приходилось стоять в бесконечных очередях за дефицитными товарами.
| (6.4) Уровень жизни в СССР | ||
| 1965 | 1978 | |
| Месячная зарплата | 96.5 рублей | 159.9 рублей |
| Число врачей | 554,000 | 929,000 |
| Семьи, имеющие телевизор | 24% | 82% |
| Семьи, имеющие холодильник | 11% | 78% |
| Жилая площадь на человека | 10m2 | 12.7m2 |
| Потребление мяса на человека | 41кг | 57кг |
| Потребление овощей на человека | 72кг | 90кг |
| Потребление картофеля на человека | 142кг | 120кг |
| Потребление хлеба на человека | 156кг | 140кг |
| (The Guardian, 17/08/1981. Quoted in F. Halliday, The Making of the Second Cold War, p. 139.) | ||
| (6.5) Рост потребления 1966-78 | |
| 1966-70 | 5.0% |
| 1971-75 | 2.9% |
| 1976-78 | 2.1% |
| (6.6) Рост в потреблении продуктов питания 1966-78 | |
| 1966-70 | 4.2% |
| 1971-75 | 1.7% |
| 1976-78 | 0.6% |
Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что уровень жизни советского населения действительно значительно улучшился по сравнению с прошлым. Согласно сообщению The Guardian в середине 1980-х:
Почти в каждом доме теперь есть телевизор и холодильник. Семьдесят процентов домохозяйств имеют стиральную машину, 40 процентов — пылесос и около 15 процентов — машину. У почти половины из них имеется мотоцикл или мопед. (The Guardian, 7/2/86.)
Более того, эти цифры не отражают всей полноты картины. Рост уровня жизни был достигнут практически без инфляции. Самое главное, цены на предметы первой необходимости оставались низкими. Хлеб был настолько дешев, что крестьяне кормили им свой скот вместо зерна. Особенно важным преимуществом была низкая арендная плата. Если на Западе рабочий тратит от трети до половины своей заработной платы на жилье, то в СССР ситуация была совершенно иной. Из 200 рублей ежемесячной заработной платы на аренду уходило лишь 10 рублей, что включало в себя горячую воду, центральное отопление и, по крайней мере, в Москве, бесплатные местные телефонные звонки. Полностью бесплатное образование и здравоохранение, отсутствие безработицы и месячный бесплатный отпуск на курортах, предоставляемый профсоюзами. В Советском Союзе, вероятно, была лучшая в мире система общественного транспорта с чрезвычайно низкими тарифами — к примеру, пяти копеек хватало для поездки на любое расстояние в Москве.
Однако, несмотря на эти улучшения, уровень жизни все еще отставал от уровня жизни, по крайней мере, в наиболее развитых капиталистических странах. Нехватка жилья оставалась серьезной проблемой. Условия проживания подавляющего большинства оставались очень стесненными, а во многих случаях невыносимо плохими. Четверть семей делили с другими ванную комнату и/или кухню. От лишений прежнего периода трудящиеся уже не страдали. Реального дефицита не было, по крайней мере, в отношении основных товаров. Очереди, конечно, были, но в итоге люди получили то, чего ждали. Другое дело — качество товаров, производимых при бюрократической системе. Троцкий еще перед войной указывал, что качество ускользало от бюрократии, как неуловимый фантом. Чем ближе товар стоял к потребителю, тем хуже, как правило, было его качество. Отсутствие демократического контроля наиболее ярко проявилось в сфере потребительских товаров. Самое важное — в обществе, которое, как утверждалось, построило «социализм», материальное благосостояние населения нельзя измерять с точки зрения количественного потребления хлеба и картофеля или, если уж на то пошло, мяса и масла.
Между экономическим ростом и уровнем жизни существует тесная связь. Прежде всего, коренным вопросом является правильный баланс между тяжелой и легкой промышленностью, и между промышленностью и сельским хозяйством. В 1971 г. в Министерство легкой промышленности поступили жалобы на 7,6 млн. пар обуви, 1,5 млн. пар чулочно-носочных изделий, 1,7 млн. трикотажных изделий и 175 тыс. костюмов. Только в первой половине 1971 года розничная сеть в Москве забраковала промышленных товаров на 33 миллиона рублей. В том же году общие потери от бракованной промышленной продукции оценивались более чем в 600 миллионов рублей, журнал «Финансы СССР» отмечал, что «на самом деле таких потерь было намного больше». В 1970 и 1971 годах 50% товаров, проверенных инспекцией Министерства торговли РСФСР, не соответствовали официальным минимальным стандартам. Это привело к тому, что запасы непроданных товаров на складах ежегодно увеличивались. С 1968 по 1971 год непроданные излишки составляли 32-52% продаж. К началу 1972 г. стоимость последних составляла 3 400 млн. рублей.
Здесь мы видим фундаментальный недостаток бюрократического планирования. Без демократического контроля и вовлеченности рабочего класса она неизбежно ведет к неконтролируемому расцвету расточительства, коррупции и бесхозяйственности. Так было всегда — даже в лучшие времена в СССР — но в условиях сложной современной экономики, производящей миллион различных товаров каждый год, это превратилось в кошмар. Советская пресса в рассматриваемый период изобиловала самыми ужасающими примерами бюрократических ошибок. Ниже приводится один из типичных примеров:
Чем дороже материал, тем меньше ткани требуется для выполнения плана!… Чем дешевле модель, тем больше автомобилей нужно было изготовить для выполнения плана, а это потребовало бы дополнительных мощностей и рабочей силы… Однажды энергетик похвалил меня за то, что я оставил включенным электрический свет: «Молодец! Чем больше энергии вы потребляете, тем больше наша премия!». Директор Рижского электромеханического завода прокомментировал: «Любой количественный показатель, используемый в качестве основы для планирования и оценки, неизбежно будет односторонним и, в конечном итоге, губительным. Если мерой является тонна, продукция будет тяжелее. Если мерять все рублем, то она станет дороже. Если бы удовлетворенность потребителей использовалась в качестве основы, то объем производства, конечно, никогда не был бы критерием». (Managers quoted in Literaturnaya Gazeta, November 1976.)
Чисто количественный подход к планированию в отсутствие демократического контроля и вовлеченности рабочего класса неизбежно приводил к самым гротескным искажениям:
Если директору удастся обойтись изготовлением только нескольких моделей обуви, у него будут большие производственные тиражи и он сможет сократить расходы. Если ему удастся переориентировать свое производство на обувь маленького размера, он сможет сэкономить на кожаном материале. Наконец, хотя государство и устанавливает цены на его обувь, разные модели будут иметь разную прибыльную надбавку. Директор может попробовать специализироваться на тех стилях, что приносят наибольшую прибыль.
То, насколько далеко во всем этом может зайти директор, зависит от его умения торговаться. В прошлом положение действительно было благоприятным. Производилось всегда меньше, чем могли купить покупатели. Таким образом, с оптовиками было довольно легко иметь дело; если они могли продать что угодно, зачем настраивать против себя производителя на «рынке продавцов»? Лишь конечный покупатель с досадой жаловался на результаты такой системы. (David Granick, The Red Executive, p. 34.)
Троцкий указывал, что описывать экономический рост исключительно в количественном отношении — все равно что пытаться установить силу человека только на основе измерения его объема груди. Чисто количественный подход к целевым показателям приводил к производству самых тяжелых и громоздких автомобилей так, чтобы имеющееся количество тонн соответствовало целевому показателю; или же могло быть произведено большое обуви, но вся она была бы левосторонней. Конечно, такие «ошибки» не оставались незамеченными со стороны рабочих, но в отсутствие свободы выражения мнения и независимых профсоюзов осуждать их не предоставляется возможным. Слишком откровенная критика вызвала бы только проблемы, увольнение, тюремное заключению или отправку в психиатрическую лечебницу. Лучше было держать голову опущенной, а рот на замке, получать зарплату в конце месяца и надеяться, что все наладится, что во многих отношениях казалось реальным.
Выступая на съезде партии в 1986 году, Горбачев так охарактеризовал положение в советской легкой промышленности:
В минувшем году возвращено предприятиям или переведено в низшие сорта миллионы метров тканей, пар кожаной обуви, много других товаров народного потребления. Ущерб значителен — загублено сырье, обесценен труд сотен тысяч рабочих. Сегодня бюрократизм — серьезная преграда… бюрократические извращения проявляются всего сильнее там, где отсутствуют деловитость, гласность, контроль снизу, где снижен спрос за порученное дело. (The Times, 27/2/86.)
Бюрократия, лишенная всякого контроля со стороны общества, вела себя совершенно безответственно. Она демонстрировала такую же близорукость, такое же преступное пренебрежение широкими интересами общества, как и крупные монополии. В целом, она была так же хороша, как и буржуа по отношению к окружающей среде. Об этом свидетельствует ядерная катастрофа в Чернобыле, уничтожение Аральского моря, загрязнение Каспийского моря и озера Байкал, затопление атомных судов в Северном Ледовитом океане.
О невероятном беспорядке и хаосе свидетельствовало безумное разрастание всевозможных министерств. Только в станкостроительной отрасли было не менее 11 отдельных министерств: министерство общего машиностроения, министерство тяжелого машиностроения и т. д. В области транспорта было пять министерств и так далее. Было много примеров проблем, порождаемых этой ситуацией. Например, в Средней Азии был обнаружен природный газ. Но для начала эксплуатации месторождения требовалось получить подписи 27 различных министерств и ведомств. Заняло это семь лет, после чего газ пропал.
Проблема качества
Качество советских товаров народного потребления не было таким плохим, как теперь любит утверждать пробуржуазная пресса. Во всяком случае, не было принципиальных причин, по которым качество этих товаров должно было быть хуже тех, что выпускалось на Западе. В тех отраслях, где качеству уделялось должное внимание, производилась очень хорошая продукция. Так было в оборонной промышленности, где генералы настаивали на высоком качестве и получили его. То же самое и с космической программой. Но не только это. В статье, опубликованной The Guardian в 1986 году, раскрываются удивительные данные об успехах некоторых советских товаров, экспортировавшихся на Запад:
Говоря о передовых советских технологиях, мы привычно вспоминаем об их достижениях в космической отрасли и высоком качестве продукции военного назначения. Например, титановая броня боевого вертолета Ми-24 или титановый корпус их новых подводных лодок, как говорят, значительно превосходит западные металлургические техники.
Неким образом, однако, космос и военная техника настраивают нас на то, чтобы мы не ценили советские технологические возможности. Мы сводим их под общий заголовком военной сверхдержавы и продолжаем хранить успокоительную веру во всестороннее превосходство Запада в таких действительно существенных вещах, как компьютеры, автомобили и потребительские товары.
Возможно, нам стоит подумать еще раз. За первые шесть месяцев прошлого года Великобритания импортировала из Советского Союза 30 000 холодильников «Snowcap» и 32 000 телевизионных кинескопов. Бельгия закупала телевизоры и электрические бритвы, а Франция кофемолки, электрические утюги и кондиционеры. Голландцы купили 60 000 фотоаппаратов и электрические машинки для стрижки волос, и даже японцы приобрели советские телевизоры. В третьем мире швейные машины «Чайка» и электровентиляторы «Орбита» уверенно проникают на традиционные западные и японские рынки.
Картина в действительности была противоречивой. Например, звукозапись на советских пластинках было очень хорошей — не хуже чем на Западе, если не лучше, — но подводило плохое тиражирование. В статье в «Правде» (28/11/95) один российский обозреватель указал на большую долговечность некоторых советских товаров по сравнению с западными аналогами. Автор правильно объяснял разницу в контрасте между плановой экономикой, в основном заточенной на производство для удовлетворения потребностей, и рыночной экономикой, основанной на прибыли, и которая включает в себя такие явления, как «демонстративное потребление», рекламу и разного рода бесполезные вещи:
То, что производила наша экономика в качестве конечного продукта, устраивало именно советское общество и было абсолютно непригодным для западного рынка в принципе, для «общества потребления». Например, усилия направлялись на обеспечение долговечности продукта, а не на его внешний вид. Рынок, напротив, нацелен на сокращение срока службы продукта, что побуждало бы людей «потреблять» как товары, так и услуги.
Он продолжает:
Посмотрите на разницу между двумя автомобилями одного класса: один создан для расчетливой экономии, другой — для расточительности. В «Жигулях» все основные компоненты двигателя, с которыми обычно возникают проблемы, расположены таким образом, что доступны без привлечения автомастерской. Машиной можно пользоваться десять лет, не обращаясь к механику — проблемы устраняются самостоятельно. В Ситроене — автомобиле того же класса — к тем же самым компонентам нет никакого доступа. Необходимо платить за обслуживание каждой мелочи. Если вам нужно заменить контакты прерывателя — это стоит 80 долларов; если изношена щетка генератора — вы платите 300 долларов за новый генератор; если вам нужно заменить ремень помпы — необходимо доставать двигатель.
Как известно, ровно половина усилий и затрат при производстве товаров народного потребления на Западе уходит на упаковку (тоже часть дизайна). Что подразумевается под созданием в России отраслей, способных конкурировать на «рынке»? Это означает создание производства, ориентированного на критерии посторонних людей, иного образа жизни, что само по себе абсурдно (или подразумевает сознательное превращение России в колонию). Нет сомнений, что 90% населения России предпочли бы взять с собой пакеты для покупки сахара и свои бутылки для покупки масла в розлив, а не покупать «конкурентоспособный» продукт по цене вдвое дороже из-за упаковки.
Однако, несомненно, общий уровень качества сильно отставал от западных стандартов. Цветные телевизоры приходилось возвращать в ремонт в среднем дважды в первый год использования. У них также имелась тенденция взрываться. Обувь была, по какой-то причине, особенно плохого качества и так далее. Для привилегированных чиновников, имевших доступ в специальные магазины, это не составляло проблемы. Качество товаров, предназначенных для потребления рядовыми трудящимися, им было безразлично, руководители же фабрик были заинтересованы только в выполнении плановых количественных показателей. Если это достигалось в ущерб качеству качества, что с того?
К тому же в остальном условия жизни оставляли желать лучшего. Даже в Москве не хватало мест для отдыха: приличных баров, кафе, ресторанов. Туда везде стояли очереди, и это по факту усугубляло проблему пьянства. Обычным делом было видеть выпивающих мужчин на улице. Ситуация в провинции была еще хуже. В Нижневартовске в Сибири, городе с 200 000 жителей, в начале 1980-х годов еще не было ни одного кинотеатра. Градостроители не уделяли особого внимания рекреационным потребностям простых людей. Что и говорить, у чиновников такой проблемы не стояло.
Происходящее в СССР нельзя было отделить от происходящего в мировом масштабе. Реакционная концепция социализма в отдельной стране была обречена на провал. Несмотря на все попытки изолировать советских людей от остального мира, они неизбежно узнавали об уровне жизни на Западе и сравнивали с этим свое собственное положение. Именно об этом предупреждал Ленин, когда говорил, что будущее СССР в конечном итоге определиться на мировой арене («чье возьмет?»). По мере того, как люди осознавали, что западные потребители имеют доступ к более качественным товарам по более низким ценам, неизбежно нарастало недовольство. Расхождение подчеркивалось еще тем фактом, что люди, имеющие доступ к западной валюте, могли, не стоя в очередях, приобретать превосходные западные товары в так называемых дипломатических магазинах.
Официальные данные об уровне жизни в действительности скрывали почти столько же информации, сколько и раскрывали. Они ничего не говорили нам о разном уровне заработка среди различных слоев населения. В целом, советская статистика всегда была очень стеснительна в этом вопросе. Средние общие значения имеют свойство вводить в заблуждение. Это напоминает историю двух крестьян, один с девятью коровами, другой с одной — «в среднем» у них было по пять коров! На практике рост советской экономики, который в здоровом рабочем государстве должен был означать неуклонное сокращение разницы в заработной плате и привилегиях, приводил к обратному.
Вместо того, чтобы сократиться при Хрущеве и Брежневе, разрыв этот продолжал увеличиваться. В то время как уровень жизни масс, без сомнения, повышался, доходы и привилегии бюрократии (как легального, так и нелегального характера) росли еще быстрее. В первую очередь это относилось к высшей элите. Брежнев был известен своим роскошным образом жизни и любовью к дорогим машинам. Когда Никсон, который, как считается, вел достаточно благополучное существование, поехал в Москву, он признался, что был поражен показной роскошью образа жизни Брежнева, с бассейном в подвале его дома и так далее.
В работе, посвященной уходу Никсона из власти, «Последние дни», написанной Вудвуд и Бернстайн, дается небольшое описание образа жизни Брежнева и высших чиновников:
У президента [Никсона] обычный подарок Брежневу — американский автомобиль из обширной коллекции госсекретаря. На их первых двух встречах, в 1972 и 1973 годах, для него были подобраны две модели за 10 000 долларов каждая, лимузин «Кадиллак» и «Линкольн-Континенталь». В этот раз это был «Шевроле Монте-Карло» за 5 578 долларов, не слишком впечатляющий для гаража, где уже находились спидстер «Ситроен-Мазерати», седаны «Роллс Ройс» и «Мерседес», а также любимый Брежневым новый родстер Мерседес 300SL. Но Брежнев узнал, что «Монте-Карло» был назван журналом Motor Trend «автомобилем года», и дал понять, что ему хотелось бы такой.
По словам Яна Шейны, крупного чешского бюрократа, который перебежал на Запад и опубликовал там свои мемуары «Мы вас похороним»:
Брежнев очень любит водку и пильзенское пиво, которое мы ему присылали прямо в Москву. Он также любит западную одежду… Всякий раз, когда он приезжал в Прагу, директор нашего магазина для Политбюро — где элита могла покупать предметы роскоши, недоступные для менее значительных граждан — должен был до его приезда слетать в Италию и Западную Германию, чтобы заиметь специальный запас для него.
То же относилось и к бюрократическим правителям Восточной Европы. Рассказывая о своем предшественнике Алексее Чепичке, Шейна объясняет:
У него было огромное личное состояние в миллионы долларов, размер которого он никогда точно не знал, и которое он тратил на предметы роскоши — виллы, автомобили, украшения — для себя и своих друзей. У его жены, например, было 17 норковых шуб.
Советская пресса пестрела примерами коррупции и экономических преступлений, но то была только верхушка айсберга. Помимо сильно завышенных зарплат, партийные и государственные деятели всех уровней занимались хищением государственных средств. В 1974 году министр культуры г-жа Фурцева была уволена за растрату. В июле 1976 г., по данным «Финансов СССР», было проведено расследование на 300 государственных предприятиях. Оно показало, что в Беслане «группа воров, устроившись на работу в городском универмаге во главе с бывшими управленцами», похитила 116 500 рублей. В Томске было присвоено 463 тысячи рублей. В Грузии были разоблачены «расхитители на руководящих постах». Когда полиция провела обыск в квартире одного чиновника, «…было обнаружено, что в его собственности находилось 12 автомобилей, 47 магнитофонов и цветных телевизоров, а также 3000 бутылок коньяка и вина. У него было три автомобиля «Волга», 23 обеденных сервиза на 380 персон, 74 костюма и 149 пар обуви. «Он спрятал кое-что на всякий случай, — сообщало Московское радио, — включая 735 000 рублей (668 000 фунтов стерлингов) наличными, 3-процентные займы на сумму 18 300 рублей, 450 золотых монет и 39 золотых наручных часов».
И еще:
Заместитель министра рыбного хозяйства был приговорен к высшей мере в 1982 году за участие в афере — икра экспортировалась из Советского Союза в банках из-под с соленой сельди… Он имел отношение к более чем 30 случаям, связанным с хищением товаров на сумму 3 миллиона рублей со стороны около 100 управленцев из самых известных столичных магазинов. По его словам, чиновники получили взятки в размере 1 млн рублей, «а три четверти этой суммы они сами тратили на взятки»… Обнаружилось, что в 156 из 193 покупок имелся обман. Затем полученная прибыль систематически передавалась дальше по цепочке. (Financial Times, 2/7/86.)
Такой же образ жизни был присущ детям Брежнева и правящей элите в целом. В 1980 году, после ареста 300 чиновников по делу о «сочинской икре», в отношении семьи Брежнева проводилось расследование на предмет причастности к коррупции. Таким образом расходовалась огромная доля богатств, созданных советскими рабочими. Один текстильный бюрократ даже сумел накопить поразительную сумму эквивалентную семи миллионам фунтов, хотя сейчас такая сумма ничтожна по сравнению с миллиардами, украденными у государства зарождающейся буржуазией. Бюрократический паразитизм подрывал самые основы плановой экономики. Одновременно становилась все шире пропасть между бюрократией и массами. Изменялась вся психология правящей касты. Последствия этого проявили себя на следующем этапе.
Государство при Брежневе
Когда Брежнев представил новую конституцию СССР 1978 года, он отверг предположение (как это делал Сталин) о том, что советское государство не подает никаких признаков отмирания. Напротив, он настаивал на том, что «наша государственность постепенно трансформируется в коммунистическое самоуправление. Это, конечно, долгий процесс, но он протекает стабильно. Мы убеждены, что новая советская конституция внесет эффективный вклад в достижение этой важной цели коммунистического строительства». Но за всей этой риторикой скрывалось не государство на этапе перехода к коммунизму, а огромный бюрократический аппарат, господствовавший во всех сферах жизни. Нисколько не «отмирая», он становился все более могущественным и гротескным — и то была не «диктатура пролетариата», но диктатура над пролетариатом огромного и репрессивного бюрократического аппарата.
Ленин предполагал, что по мере роста производственных способностей общества, а вместе с этим и уровня жизни и культурности населения, функции управления государством и обществом постепенно будет выполнять рабочий класс на основе сменяемости. Таким образом, само государство будет все в большей степени поглощаться обществом. Вместо этого, то тоталитарное чудовище, которым являлось государство при Брежневе, становилось все более репрессивным, коррумпированным и оторванным от масс.
Данный факт нельзя объяснить «империалистическим окружением» или существованием «остатков старого режима» (обычные отговорки, используемые апологетами сталинизма). Слабое и осаждаемое со всех сторон рабочее государство при Ленине и Троцком, на которое покушалась 21 армия интервентов, поддерживало демократический режим, защищавший права трудящихся. К концу 1960-х годов СССР был второй по силе страной на планете с современной экономикой и могучей армией. Однако режим не мог допустить даже малейшей уступки демократическим правам. Происходило это не из-за внешней угрозы, а из-за того, что бюрократия находилась в состоянии войны со своим народом.
Что касается другого оправдания, то о каких «остатках» здесь идет речь? Полнейший вздор спустя полвека после Октябрьской революции говорить об угрозе со стороны «остатков капитализма». Они давно исчезли — во многом будучи поглощенными самой бюрократической машиной. По факту Россию контролировали наследники старой государственной машины царизма! Последующий опыт показал, что реальная опасность для завоеваний Октября исходила не извне, а именно от той ненасытной касты, которая своими неумелыми махинациями, мошенничеством и воровством подрывала плановую экономику и часть которой стремилась к превращению в новый класс мафиозных капиталистических угнетателей.
При Ленине и Троцком определенная степень репрессий против классовых врагов была необходима из-за крайней отсталости и примитивности государства и экономики, империалистической интервенции и угрозы капиталистической контрреволюции. Сама слабость рабочего государства означала, что временами борьба принимала очень жесткие формы. Сегодня, в рамках кампании по дискредитации большевизма, недобросовестные писатели преувеличивают эти репрессии и пытаются связать их с ужасами сталинских чисток. Но даже в этих условиях наблюдался беспрецедентный расцвет рабочей демократии, которая была ликвидирована только в период борьбы Сталина с Левой оппозицией, что защищала ленинские идеи демократии и интернационализма.
На смену демократии и свободам, которыми рабочий класс пользовался в период сразу после Октябрьской революции, пришла система сфальсифицированных выборов, где все заранее решалось сверху, привилегированной правящей элитой. Ленин рассчитывал на постепенное отмирание государства с самого начала завоевания власти со стороны рабочих. Вместо этого произошел громадный рост государственной машины. Процесс этот имел материальную основу. Новые царьки ревностно защищали свои возросшие привилегии и доходы. В то время, когда они говорили о «построении коммунизма» и «новом советском человеке», подавлялись все формы инакомыслия и свободы слова.
Государственные репрессии принимали новые, более изощренные (но не менее жестокие) формы. При Брежневе уголовный кодекс, и без того достаточно драконовский, был ужесточен для борьбы с инакомыслием. Добавление разделов 193-1 и 193-3 увеличило простор для репрессивных действий. Арест больше не нужно было связывать с намерением свергнуть советское правительство. Демонстрации (хотя в статьях это слово не использовалось) и распространение любого рода материалов с критикой государства, наказывались тремя годами заключения и тремя годами трудовых лагерей, соответственно.
Эта меры вызывали протесты, помимо всех прочих, со стороны известного советского композитора Дмитрия Шостаковича, а также группы старых большевиков. Все без толку. Протесты оставались без ответа, и соответствующее постановление было утверждено Верховным Советом в декабре 1966 года. К январю 1967 года прошла волна арестов писателей-диссидентов, которых судили на скорую руку и отправляли в трудовые лагеря. Тех, кто протестовал против подобных судебных процессов, увольняли с работы и преследовали. Ученых лишали ученых степеней и званий.
Любое проявление свободной и независимой мысли считалось подозрительным. Писателям не разрешалось публиковать что-либо без разрешения властей. Любая попытка сделать это каралась длительными сроками лишения свободы с исправительными работами (семь и пять лет в лагере строгого режима). Ужасающая картина подобных лагерей в свидетельских показаниях Анатолия Марченко показывает, что, хотя в некоторых отношениях условия в лагерях стали лучше, чем во времена Сталина, в некоторых отношениях они стали даже хуже. Более того, по прибытии в лагерь заключенные часто обнаруживали, что сроки, к которым они были приговорены, были увеличены еще на несколько лет, а в конце срока им сообщали, что подготовлено новое дело и что если они откажутся признаться, то получат еще семь или десять лет. Таким образом, заключенные могли быть фактически заживо похоронены в лагерях без всякой возможности выбраться оттуда живыми.
Однако гораздо хуже этого была омерзительная практика помещения политических заключенных в психиатрические больницы. Пытаясь избежать критики на Западе, они начали отправлять туда диссидентов. Среди прочих преимуществ это избавляло от необходимости устраивать суд. Совершенно вменяемых людей запирали в подобные места просто на основании подписей двух врачей. Конечно же, всякий, кто жаловался на «социалистический рай», должен быть сумасшедшим! Среди прочих, такому бесчеловечному обращению, которое опорочило имя социализма во всем мире подверглись бывший генерал Петр Григоренко и Жорес Медведев. Это явление существовало уже при Сталине, но развилось и усовершенствовалось именно в брежневский период, когда оно получило широкое распространение. Григоренко, проживший годы в этих ужасных местах, вспоминает:
В г. Сычевке Смоленской области открывается спецпсихколония. Затем в г. Черняховске (б. Инстербурге) в бывшей прусской каторжной тюрьме — еще одна спецпсихбольница. И пошло… поехало. Во второй половине 60-х и в 70-х годах спецпсихбольницы растут, как грибы после дождя. К настоящему времени только мне известно не менее чем о десятке таких «больниц»: Казань, Ленинград, Сычевка, Черняховск, о чем я уже писал, затем Смоленск, где для этой цели занята часть тюрьмы и выстроен новый пятиэтажный корпус одиночных камер, Минск, Днепропетровск, Орел, Свердловск, Благовещенск, Алма-Ата, да еще какой-то «спецпсихсанаторий» где-то на Полтавщине или Киевщине. Кроме того, отделения для принудительного лечения образованы во всех областных психбольницах страны. Тем самым созданы широчайшие возможности для вкрапления психически здоровых политических, среди массы психически тяжело больных. (П.Григоренко, «В подполье можно встретить только крыс…»)
Кошмарные условия в этих отвратительных местах он описывает следующим образом:
И в этом его вопросе — вся суть нашей античеловеческой системы принудительного лечения. Очевидно, что если бы случаи содержания нормальных людей среди психически невменяемых были даже единичными, то и в этом случае надо было бы поднять самый решительный протест. Весь ужас положения здорового, попавшего в эти условия, состоит в том, что он сам начинает понимать, что со временем может превратиться в одного из тех, кого он видит вокруг себя. Особенно это страшно для людей с легко ранимой психикой, страдающих бессонницей, не умеющих самоизолировать себя от посторонних звуков, а они там распространяются с невероятной силой.
Ленинградская СПБ находится в здании бывшей женской тюрьмы, рядом со знаменитыми «Крестами». Здесь, как и в обычных тюрьмах, нормальные перекрытия имеются только над камерами. Середина же здания полая. Так что из коридора первого этажа можно видеть стеклянный фонарь крыши над пятым этажом. В этом колодце звуки распространяются очень хорошо и даже усиливаются. Именно на этом была основана одна из психических пыток заключенных этой больницы в сталинское время…
Я мог привыкнуть и не замечать непрерывную чечетку, отбиваемую у меня над головой почти круглыми сутками (перерывы наступали только в те короткие промежутки времени, когда танцор падал в полном изнеможении). Я не замечал и многого другого. И в этом отношении мое пребывание в этой больнице прошло без особого вреда для моей психики. Единственно, чего я не могу забыть, от чего иногда просыпаюсь по ночам, — это дикого ночного крика, смешанного со звоном разбитого стекла. От этого я изолироваться не мог. Во сне, видимо, нервы не защищены от таких воздействий. Но я представляю, что должен переживать человек, который все окружающее воспринимает прямо на открытую нервную систему, у кого не развиты, как у меня, защитные нервные функции…
У больного СПБ нет даже тех мизерных прав, которые имеются у заключенных. У него вообще нет никаких прав. Врачи могут делать с ним все, что угодно, и никто не вмешается, никто не защитит, никакие его жалобы или жалобы тех, кто с ним находится, из больницы никуда не уйдут. У него остается лишь одна надежда — на честность врачей. (Там же)
Некоторые врачи действительно были честны и пытались оградить пациентов от жестокого обращения. Но поскольку вся система находилась под контролем КГБ, а главврачи, такие как небезызвестный профессор Лунц, в действительности служили офицерам КГБ, такие попытки были обречены. Вся концепция системы лишала заключенного каких-либо прав. «Они полностью находятся во власти персонала этих ”больниц”». (Там же)
Все эти чудовищные вещи происходили в то время, когда правительство СССР еще провозглашало, что «строит коммунизм», то есть высшую форму человеческой цивилизации, бесклассовое общество, в котором государство отмирает, а необходимость в принуждении сменяется свободным и добровольным сотрудничеством между членами общества. Лидеры коммунистических партий теперь сокрушаются и выражают запоздалую критику всех этих ужасов, о которых они, кажется, одни не знали. Но они нигде не дают объяснений того, каким образом подобные ужасы могли существовать при «реальном социализме». Так, все происходившее тогда мистифицируется и представляется результатом произвольных действий со стороны отдельных лиц, то есть низводится до статуса случайностей (а это именно то, что нельзя объяснить). А это значит, что такое может случиться в любом обществе, в том числе и в социалистическом. Прекрасная реклама социализма! В действительности же марксист легко может объяснить все эти явления как средство, с помощью которого привилегированная правящая каста пыталась защитить свою власть и богатство от большинства общества. С осознанием этого факта пропадает всякая загадочность или случайность с ним связанная. Здесь лишь воспроизводится модель поведения, хорошо знакомая любому серьезному студенту-историку — говоря словами Энгельса, в любом обществе, где искусство, наука и правительство являются монополией меньшинства, это меньшинство будет пользоваться и злоупотреблять своим положением в собственных интересах.
Капиталисты необходимы капитализму. Они представляют собой «хранилища средств производства». Капиталистическая система не может функционировать без частной прибыли — единственного источника пополнения инвестиционного фонда. Таким образом, жажда прибавочной стоимости является движущей силой такой системы. Рабочие считают это нормальным. Рабочий может требовать большей части прибавочной стоимости, полученной от его труда, но ему никогда не приходит в голову требовать, чтобы начальство не получало прибыли. Но откуда бралось материальное богатство бюрократии? Все, на что они имели право с экономической точки зрения, это то, что Маркс называл заработной платой управленца. Все, что они имели сверх того они получали не как агенты производства, а как воры, паразиты и бандиты.
Поэтому даже самые базовые демократические права были слишком опасны, чтобы допускать их, поскольку первейший вопрос, который бы затем возник — сокращение привилегий. Конечно, с экономической точки зрения, это было бы абсолютно верно, но с кастовой точки зрения бюрократии, это было бы фатально. Такова действительная материальная основа тоталитарного режима.
Происходило никак не сокращение и упрощение административных органов, совмещенное с возрастанием вовлеченности масс, но укрепление чудовищной бюрократической машины с гораздо большим соотношением чиновников к рабочим, чем в любой капиталистической стране. По сравнению с этим, даже американское государство с его огромным военно-промышленным комплексом казалось мелочью. Множество министерств, ведомств и отделов, горы документов, директив и канцелярщины не только не способствовали поступательному движению общества вперед, но и составляли одно из главных препятствий на пути развития производительных сил. Политику определяли не интересы общества и рабочего класса, а корыстные интересы растущей армии чиновничьих функционеров.
Самым преступным было то, что при Брежневе уже существовали материальные условия для того, чтобы Советский Союз по меньшей мере начал движение в направлении социализма. Разделение общества на классы исторически определяется разделением труда, прежде всего разделением умственного и физического труда. Теперь же, однако, существовала материальная база для упразднения этого разделения. В 1917 году в России было всего четыре миллиона рабочих, в Советском Союзе в 1980 году имелось уже 120 миллионов рабочих. Это был самый многочисленный и, вероятно, самый образованный рабочий класс в мире.
Не было никаких причин, по которым не могло произойти бы самого полного расцвета рабочей демократии на основе значительно развитой промышленности, науки и техники. Предварительное условие для этого — переход управления промышленностью и государством в руки рабочего класса. Все партии и тенденции должны при этом иметь полное право отстаивать свое мнение, включая даже тех немногих чудаков, которые хотели бы возврата к капитализму. Такой режим реальной рабочей демократии стал бы подготовкой к началу движения к социализму. Но предварительным условием для этого являлось свержение бюрократии, которая была бы полна решимости удерживать власть всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.
Данное противоречие, нисколько не уменьшаясь, становилось все более явным, вопиющим и невыносимым, по мере того, как Советский Союз преодолевал свою отсталость и превращался в страну с современной экономикой. Власть бюрократии оставалась крупнейшим препятствием, преграждавшим путь к социализму. Вот почему уровень репрессий увеличился, а не уменьшился, как предполагал Ленин, и как должно было случиться с исчезновением материальной основы для общественного конфликта. В действительности Советский Союз все дальше отступал от социализма, разница в заработках становились все больше, социальные антагонизмы все более обострялись, власть бюрократии становилась все более невыносимой. Тоталитарное государство было лишь наиболее ощутимым проявлением этого факта, но не его причиной.
Наука и искусство
Я удивлен вашему удивлению, что поэт выступает против бюрократии, потому что слова поэт и бюрократ взаимоисключают друг друга. (Евгений Евтушенко)
Октябрьская революция оказала огромное освободительное влияние на искусство и культуру. Революция вдохновила на покорение новых высот целое поколение художников, поэтов и музыкантов. Но это вдохновение не выдержало отлива революции и удушающей атмосферы духовных и художественных репрессий, сопровождавших сталинский режим. Искусство и наука больше, чем любая другая сфера общественной жизни, требуют свободы для полета. Процветая в атмосфере свободы мысли, дебатов, дискуссий и споров, они чахнут при мертвящем господстве конформизма, рутины и бюрократической косности.
Сталинистское отношение к искусству неотделимо от способа функционирования тоталитарного государства в целом. Это касается как фашизма, так и сталинизма, хотя социально-экономическая база в том и в другом случае совершенно иная. Без сомнения бюрократическая карикатура на марксизм предпочтительнее отравы расизма, идей о «расе господ» и неприкрытого империализма, составляющих основу фашистской идеологии, точно так же, как режим национализированной экономики и планирования предпочтительнее господства банков и монополий. Тем не менее, в их трактовке искусства и науки есть явное сходство, которое не случайно. Тоталитарное государство не может допустить ни одну область общественной жизни, которую оно полностью не контролирует. Гитлер не только запретил социалистические и коммунистические партии и профсоюзы, но даже закрыл рабочие шахматные клубы.
Сталинистская бюрократия держала художников и писателей под строжайшим контролем, так как в отсутствие партий и объединений оппозиция рабочих и интеллигенции могла найти выражение иными способами. Литература несла с собой особенную опасность. Но изобразительное искусство и даже музыка также могли быть использованы в подрывных целях. Отсюда то рвение, с которым сидящие на зарплате прислужники государства в руководстве «союзов» писателей и композиторов преследовали все до единого отклонения от официально утвержденных норм «социалистического реализма». Просто сравните эту удушающую атмосферу с кипящим котлом художественной жизни 1920-х годов; бесчисленными школы мысли и стиля: футуризм, акмеизм, символизм, имажинизм, конструктивизм и многие другие «измы», с бездушным конформизмом более поздних десятилетий, и вы увидите, какой потенциал был утрачен.
Великий русский поэт Владимир Маяковский был одним из немногих известных авторов, которые до революции активно симпатизировали большевикам (другим был Максим Горький). В то время как другие известные поэты, такие как Сергей Есенин и Александр Блок, сочувствовали революции в качестве попутчиков (термин, изобретенный Троцким в 1920-х годах), Маяковский отождествлял себя с ней душой и сердцем, и отражал это в своих стихах, за что был прозван «барабанщиком революции». В более поздние годы его стихи и пьесы часто содержали язвительные сатирические выпады против советской бюрократии. В 1930 году он покончил жизнь самоубийством, что почти наверняка явилось протестом против скатывания страны к бюрократической реакции.
Многие другие не покончили с собой, но были захвачены чистками и погибли в сталинских лагерях. Так сложилась судьба другого великого русского поэта, Осипа Мандельштама. Начиная с 1932 года режим начал требовать от писателей и художников полного подчинения. Борис Пастернак перестал писать на десять лет. Во время войны он опубликовал несколько стихов, но затем снова замолчал в знак протеста против чисток, инициированных Ждановым, ничего не написав до публикации «Доктора Живаго», получившим Нобелевскую премию в Швеции и тотчас же запрещенный в России.
В области музыкального искусства великие советские композиторы, такие как Шостакович и Прокофьев, подвергались публичному унижению, а их произведения осуждали невежественные бюрократы, такие как Жданов — эквивалент Вышинского в мире культуры. Подобно тому, что происходило на процессах в период Большого террора, их вынуждали произносить ритуальные покаяния. Уже тогда запрещались некоторые из их лучших работ. Такова судьба оперы Шостаковича «Леди Макбет мценского уезда» и Симфонии № 6 Прокофьева, запрещенных Сталиным и исполненных в России только много лет спустя.
При Сталине наука находилась в руках бюрократии, решающей, какие теории приемлемы для правящей элиты, а какие следует предать анафеме. Так, в области генетики советские исследования отстали на десятилетия из-за ложных теорий Лысенко, пользовавшегося покровительством Сталина. Похожая ситуация разыгралась в области лингвистики, где притянутые за уши теории Марра навязывались ученым в течение многих лет, пока сам «Хозяин» незадолго до своей смерти неожиданно не вмешался в его работу по лингвистике, после чего курс моментально изменился в противоположном направлении.
Хуже всего, такая ключевая наука, как кибернетика, была объявлена реакционной буржуазной чепухой и фактически запрещена. Один только этот шаг отбросил Советский Союз на много лет назад в жизненно важной области компьютерных исследований. Сходное отношение было и к теории резонанса. К Эйнштейну тоже относились с подозрением, хотя физики, как правило, легко отделывались, поскольку Сталин хотел заполучить атомную бомбу как можно скорее. Казалось, только чистая математика пребывала безнаказанной, по-видимому, потому что бюрократы просто ничего в ней не смыслили! Те, кто осмеливался протестовать, попадали в немилость, не продвигались по службе или даже арестовывались. В таком климате никто не осмеливался сделать шаг, прежде чем не оглянуться через плечо. Вряд ли такая атмосфера могла воодушевлять на крупные успехи и новаторское мышление.
Добавьте к этому тот факт, что советские ученые были в значительной степени отрезаны от контактов с наиболее передовыми течениями мировой научной мысли, за исключением чтения доступных им обзорных статей, и вырисовывается обескураживающая картина. Это объясняет, почему, несмотря на большое количество хороших ученых, они не могли достигнуть тех же результатов, что и на Западе. Свобода критиковать, экспериментировать и совершать ошибки необходима для прогресса науки.
Сходная ситуация была и в философии. За семьдесят лет ни одно оригинальное произведение по марксистской философии или экономики не вышло в Советском Союзе — поистине приговор сталинистскому режиму. Имея в своем распоряжении все ресурсы субконтинента, они не смогли приблизиться к достижениям человека, сидящего в одиночестве в читальном зале Британского музея. Уже одного этого достаточно для характеристики так называемого марксизма-ленинизма сталинистского режима. Неудивительно, что косные, безжизненные догмы, которые скармливались поколениям студентов под этим названием, вызывали отвращение и лишь дискредитировали саму идею марксизма в глазах большого числа серьезных интеллектуалов и молодежи.
Неслучайно первые волны бунта против бюрократии в Восточной Европе ощущались среди интеллигенции. Интеллигенция неспособна играть независимую роль в обществе, но представляет собой чрезвычайно чувствительный барометр, отражающий напряженность, скапливающуюся в глубинах общества на самой ранней стадии. Отсюда часто возникает иллюзия, что студенты могут вызвать революционное движение, тогда как в действительности они лишь действуют как искра, воспламеняющая горючие материалы, накопленные в предыдущий период. Так было во Франции в 1968 году, так обстояло дело с «Клубом кривого круга» в Польше и с «Кружком Петефи» в Венгрии в 1956 году.
Подобное брожение среди интеллигенции существовало и в Советском Союзе. После смерти Сталина часть советских писателей, поначалу осторожно, начала отстаивать свои права против заколебавшейся руки официальной цензуры. Официальная советская литература же была ни жива ни мертва. Поэтесса Вера Инбер смело заявила, что никто не читает и никогда не будет читать советских стихов, пока речь идет о «все той же плотине, все том же экскаваторе». В пьесе, опубликованной во время так называемой оттепели, драматург Зорин изображает конфликт между старым ветераном революции Кирпичевым и его сыном, партийным бюрократом и карьеристом Петром:
«Страна окрепла, — сказал старый Кирпичев, — и народ стал богаче. Но рядом с тружениками и работягами появились незаметно, но теперь в большом количестве такие люди, как ты; белые воротнички, аристократы, жадные и тщеславные, далекие от народа».
…«Я просто работал бок о бок с великими тружениками нашей земли», — воскликнул старик Кирпичев. «Я работал. И я не знал какова власть на вкус. Но вы с детства знаете ее; и она вас отравляет».(Quoted in Edward Crankshaw, op. cit., p. 108.)
Пьеса Зорина показалась властям выходящей за грань. «Советская культура» протестовала:
Только человек, полностью игнорирующий факты жизни и намеренно закрывающий глаза на то, что происходит каждый день перед всеми нами, может утверждать такую пагубную чушь. Кто не знает, что цель и содержание всей деятельности советских органов — министерств, ведомств и т. д. — ежедневная забота о жизненно важных интересах трудящихся, и что само слово «власть» стала здесь из-за этого чем-то блестящим, радостным, воплощением самых прекрасных надежд и чаяний каждого советского мужчины и женщины, и что наш народ относится к своей народной власти с непоколебимым доверием и теплой сыновьей любовью?
Художнику или писателю недостаточно было принять как данность тоталитарное государство. На него нужно было смотреть с «непоколебимым доверием» и «теплой сыновьей любовью». Другими словами, от художника ожидали, что он будет проституироваться, восхваляя государство и бюрократию, причем делать это искренне, от всей души — иначе он будет осужден как предатель, утверждающий «пагубную чушь». Стоит ли удивляться, что такой режим оттолкнул от себя лучших художников и интеллектуалов? Так называемые союзы писателей, композиторов и художников были не более чем вспомогательным оружием полиции, управляемые доверенными лицами и агентами бюрократии, такими как старый сталинист Фадеев, председатель Союза писателей.
Зорин впал в немилость, и к лету 1954 года все главные литературные журналы подвергли жесткой цензуре, редакторов трех из них уволили. Реакция режима не была продиктована литературными соображениями. Они опасались, что оппозиция со стороны интеллигенции может послужить отправной точкой для накопившегося недовольства масс. И они были правы. Появление романа Дудинцева «Не хлебом единым» вызвало новую волну критики и оппозиции среди молодежи, перекинувшуюся на фабрики:
Власть была встревожена. По всей России студенты университетов и техникумов выпускали стенгазеты и перепечатывали манифесты, выражавшие протест и призывавшие к нему — не против самой советской системы, а против коррупции, мещанства, мрачных и деспотических условностей властной элиты. Когда подобные настроения распространилось на фабрики, когда в морских казармах в Кронштадте и Владивостоке начали появляться стенгазеты, а на заводских собраниях начали освистывать официальных агитаторов, ситуация стала явно серьезной. (Crankshaw, op. Cit., Стр. 115-6).
Молодой поэт Евгений Евтушенко враждебно относился к бюрократии, но при этом всегда защищал революцию. В октябре 1956 года он осмелился опубликовать стихи, ставящие под сомнение кампанию так называемой десталинизации:
Да, перемены, да,
но за речами
какая-то туманная игра.
Твердим о том, о чём вчера молчали,
молчим о том, что делали вчера…
Евтушенко был исключен из Комсомола в 1957 году, когда правительство расправлялось со студентами, сочувствовавшими Венгерской революции. С большим мужеством он дал этому ответ в стихотворении, которое неким образом было опубликовано в «Новом мире»:
Но страшно ничему не научиться,
и в бдительности ревностной опять
незрелости мятущейся, но чистой
нечистые стремленья приписать.
Усердье в подозреньях не заслуга.
Слепой судья народу не слуга.
Суд над писателями
Спустя годы, в 1988 году, Евтушенко выступил с храброй речью против бюрократии в Союзе писателей, в которой он осудил привилегии партийной элиты, о которых упоминалось в начале этой главы. При Брежневе положение художников и писателей неуклонно ухудшалось. При Хрущеве кампания «десталинизации» оставляла, по крайней мере, полуоткрытым окно художественного самовыражения. Но по причинам, уже обозначенным выше, тоталитарный режим не мог пойти ни на малейшие уступки свободе слова. Эксперименты Хрущева показали правящей касте, где находится самая зыбкая для нее почва. Окно захлопнулось. Серия громких судебных процессов над такими писателями, как Синявский и Даниэль, стала мрачным предупреждением всему художественному сообществу: не выходить за рамки. Их снова заставили стиснуть зубы и опустить голову во избежание последствий. Результатом этого преследования стало подталкивание части художников и интеллектуалов к антисоветским настроениям, что еще больше подтачивало систему.
Возмутительным образом, партийные рубаки пытались приписать Ленину доктрину, согласно которой писатели должны выражать исключительно идеи, отражающие «генеральную линию», что абсолютно неверно. Простой взгляд на статьи Ленина показывает, что в этом случае они полностью вырваны из контекста. Ленин имел в виду партийную печать, которая в корне отличается от общей, обычной литературы. Партия — добровольный союз, обязать присоединиться к нему не представляется возможным. Но разумно ожидать, что статьи в публичных журналах партии должны в целом отражать идеи партии. Ленин, однако, никогда не считал, что данный принцип применим к государству.
На самом деле Ленин мало писал об искусстве и литературе, будучи поглощен другими вопросами. Его литературные вкусы в основном были довольно консервативными, тяготели к классике. К примеру, ему не нравились стихи Маяковского, которые казались ему чересчур новаторскими. Однажды, после революции, когда не хватало бумаги, он был потрясен, обнаружив, что стихи Маяковского готовятся к публикации большим тиражом, но ему никогда не приходило в голову использовать свое влияние, чтобы вмешаться. При Ленине и Троцком художники и писатели пользовались широчайшей свободой для работы и экспериментов. Этим и объясняется необычайный расцвет искусства и литературы в ранний период Советской власти.
Сталинистский тоталитаризм оказал губительное влияние на искусство и литературу. Ему удалось подтолкнуть часть культурной интеллигенции в объятия прокапиталистической реакции. Требование «свободы» находило живой отклик. Но движение к рыночной экономике означало, что мир русской культуры шагнул из огня в полымя. В мире джунглей культуре нет места. Жулики, мафиози и сорвавшие куш торгаши — не меньшие мещане, чем старые бюрократы. Уменьшение государственных расходов на образование и культуру имело характер самого наглого вандализма. Эффект был немедленным и предсказуемым.
Безработица и бедность затрагивают не только рабочих, но и интеллигенцию. Художественные стандарты в национальных учреждениях, таких как Большой театр, резко упали. Многообещающие молодые музыканты эмигрировали за границу, чтобы заработать на жизнь во второсортных провинциальных оркестрах Испании и Ирландии. Можно было даже увидеть профессоров украинских консерваторий, выступающих за несколько франков перед туристами на улицах Парижа. Таким образом, вместо старых цепей мир культуры оказался скован новыми. Ведь порабощать, угнетать и заставлять замолчать человека, используя монополию на богатство, так же легко, как и с помощью государственного контроля. Все что произошло, так это смена одного рабства на другое.
Между тем появилось новое поколение аферистов от культуры и оппортунистов, угождающих вкусам мафиозных капиталистов. Некоторые из них стали миллионерами, например, грузинский скульптор Зураб Церетели. По непонятным причинам он, кажется, имеет монополию на контракты по установке монументальных скульптур в общественных местах Москвы. Его работы имеют такую сомнительную ценность, что менеджеры одного парка решили тихонько убрать одну из них в угол, где она была бы не столь приметной. Сейчас Церетели живет в здании бывшего посольства Германии. На этом пути нет настоящего будущего для искусства, науки и литературы. Только подлинный режим социалистической демократии даст благодатную почву для свободного процветания культуры. Социализм когда-то определялся Троцким как «человеческие отношения без жадности, дружба без зависти и интриг, любовь без примитивных расчетов». Борьба за такое общество — достойная цель для мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь поискам гармонии, правды и красоты.
Троцкий, в отличие от Ленина, писал немало об искусстве и литературе. Каким-то образом он нашел время поучаствовать в оживленных дебатах между разными литературными школами в 20-е годы. Его произведения, защищающие марксистское, классовое отношение к искусству, вышли под названием «Литература и революция». Но, высказывая свое мнение о каждой школе с марксистской точки зрения, он никогда не пытался навязать художникам свои взгляды или взгляды партии большевиков, не говоря уже о том, чтобы требовать от них «сыновьей любви» и «непоколебимого доверия». Любовь и доверие нужно заслужить, его нельзя потребовать или навязать законами и цензурой.
Спустя годы, когда Троцкий находился в изгнании в Мексике, собирая воедино силы большевиков-ленинцев, он не забыл о творческой интеллигенции. В письме от 1 июня 1938 года он писал следующее:
Диктатура реакционной бюрократии задушила или проституировала духовное творчество целого поколения. Нельзя без физического отвращения глядеть на снимки советских картин и скульптур, в которых чиновники, вооруженные кистью, под надзором чиновников, вооруженных маузерами, прославляют «великих» и «гениальных» вождей, лишенных на самом деле искры гениальности или величия. Искусство сталинской эпохи войдет в историю как наиболее наглядное выражение глубочайшего упадка пролетарской революции.
Обогатить искусство новыми перспективами и новыми возможностями способен только новый подъем революционного движения. Четвертый интернационал не может, конечно, ставить себе задачей «руководить» искусством, т. е. давать ему заказы или предписывать методы. Такое отношение к искусству могло прийти в голову только взбесившейся от самовластия московской бюрократии. Искусство, как и наука, не только не ищет командования, но по самому своему существу не выносит его. Художественное творчество имеет свои внутренние законы — даже и тогда, когда сознательно служит общественному движению. Революционное искусство несовместимо с ложью, фальшью и духом приспособления. Поэты, художники, скульпторы, музыканты сами найдут свои пути и свои методы, если революционное движение масс развеет тучи скептицизма и пессимизма, которые обволакивают ныне горизонт человечества. Новое творческое поколение должно убедиться на деле, что в лице старых Интернационалов гниет лишь вчерашний день человечества, но не его завтрашний день. (Л.Троцкий, Революционное искусство и Четвертый интернационал)